Чтение онлайн

— Ты сама не своя…

Я ушла къ себ и разрыдалась. Моя святая мама, страдалица, такая чистая и недосягаемая, и этотъ красный, толстый Иванъ Дмитріевичъ!.. Какъ онъ кричалъ! И эти слова: «Маня», «ты» — жгли меня какъ огнемъ, я переворачивала ихъ на вс лады, чтобы дать имъ какое-нибудь объясненіе и оправданіе.

Маня — имя мамы, такъ звалъ ее отецъ; значитъ Иванъ Дмитріевичъ…

«Ты!» Этого не могло быть… Разв посл этого мама могла бы такъ спокойно говорить и шутить со мной.

Я убждала себя, что мн показалось все это и что я не слыхала ничего, но вдругъ въ ушахъ ясно раздавался хриплый отъ волненія голосъ Ивана Дмитріевича, и меня опять всю обдавало жаромъ и я опять начинала рыдать отъ отчаянія.

Я не могу вамъ опредлить, что собственно пережила я въ эти нсколько часовъ, но когда, во время обда, пріхалъ Иванъ Дмитріевичъ — мн хотлось броситься и задушить его. А когда мама, между прочимъ, весело сказала:

— Знаете, Иванъ Дмитріевичъ, я пожалла сегодня, что вы не актеръ… Какъ вы талантливо представили эту сцену съ Маней… Прекрасно…

Я уже не врила ей. Мало того: я увидала, какъ она уметъ безсовстно лгать!

Съ этихъ поръ въ нашей жизни точно треснуло что-то. Все повидимому осталось, какъ прежде, а вс чувствовали трещину. Когда приходилъ Иванъ Дмитріевичъ — я шла къ себ заниматься, или уходила къ подругамъ. У меня началась своя жизнь и это меня мучило. А главное мучило, что я не могла быть искренней съ матерью и не врила ни одному ея слову. Даже если она говорила правду — я старалась найти въ ней ложь. Когда она узжала и говорила мн, что детъ къ знакомой — я думала: «опять лжетъ! Она детъ къ Ивану Дмитріевичу».

Мать стараласъ баловать меня, длала подарки, одвала почти богато. И чмъ дороже былъ подарокъ, чмъ нарядне платье — тмъ тяжеле было мн. Я подозрвала, что за нихъ платитъ Иванъ Дмитріевичъ, и это страшно раздражало меня противъ матери, хотя я любила ее больше всхъ и всего въ мір. Я просто возненавидла Ивана Дмитріевича, наша жизнь стала адомъ. Мама все время нервничала, и Ивану Дмитріевичу стало скучно съ ней, явилась раздражительность и требовательность — какъ неизбжно бываетъ при долголтнихъ близкихъ отношеніяхъ. Мать тяготилась этимъ, а вмст съ тмъ держалась за него обими руками.

Я окончила гимназію и не знала куда дться отъ лжи, ничего недланія и тоски. Мать предложила мн поступить въ рисовальную школу, и я съ радостью ухватилась за это. Въ гимназіи у меня находили способности къ рисованію, но, въ сущности, ихъ не было: каждый, учившійся рисовать, можетъ рисовать такъ, какъ рисовала тогда я. Но мн было такъ тяжело дома, меня такъ тяготили нервная любовь мамы, ея ежеминутныя заботы обо мн, ея приставанья, какъ къ маленькой, и баловство, что я съ радостью ухватилась за мысль о школ.

Скоро жизнь въ воображеніи такъ захватила меня, что я съ горемъ возвращалась къ реальной жизни. Увлеченіе искусствомъ, тмъ искусствомъ, за которое вы называете меня тайной декаденткой, — сдлало для меня правду жизни — мщанской, некрасивой, пошлой. И, напримръ, правда передвижниковъ съ ихъ горемъ и русской неприглядной дйствительностью — выгорлая деревня, грязныя, рахитическія дти, бродяги и арестанты — стала пугать праздражать меня. Я не хотла знать ее, не хотла видть ее… зачмъ? Я распространила дальше эту боязнь правды, и все что украшаетъ жизнь, скучную и бдную жизнь человческую — стало мило мн. А одно изъ такихъ украшеній — несомннно ложь. Только, благодаря ей, и можно еще существовать на свт, только она одна и спасаетъ еще отъ ужаса жизни.

Къ матери я стала относиться спокойне и добре, я поняла, что она никому не мшала своей жизнью во лжи. И я не имла никакого права уличать ее. Правда — геройство совсмъ непримнимое и даже смшное въ нашей сренькой жизни. Она — врагъ общежитія, врагъ мира въ семь, врагъ всего, за что мы вс такъ держимся.

Теперь, когда мн приходится серьезно думать о воспитаніи старшаго сына — я постоянно наталкиваюсь на этотъ вопросъ.

Но я ушла въ сторону. Мн хочется говорить вамъ о себ, о моей жизни. Я въ такомъ покаянномъ настроеніи, точно передъ смертью…

Три года въ школ, три года увлеченія искусствомъ прошли бойко и ярко… У меня былъ свой кружокъ и мы исповдовали, кажется, искренно, что искусство должно заставлять забывать жизнь… Мы читали, переводили англійскія книги, и я дйствительно не замчала жизни. Были рядомъ увлеченія: и я увлекалась, и мной увлекались, но все это въ предлахъ ухаживанія за приличной барышней.

Въ это время Иванъ Дмитріевичъ перехалъ въ Москву и мама осталась одинокой. Но я не жалла ее и бросала по прежнему, бросала для школы, для чтенія, для театра… А когда Викторъ сдлалъ мн предложеніе — я, ни минуты не задумываясь, оставила мать навсегда. А вдь я любила ее, а къ жениху относилась почти равнодушно.

Да, провряя себя теперь, я вижу, что тогда во мн не было любви къ Виктору. Онъ мн нравился, мн было съ нимъ весело и я была очень рада, когда онъ сказалъ мн, что любитъ меня. Рада, но не счастлива!

Мы познакомились съ нимъ у однихъ знакомыхъ, куда оба были приглашены обдать. Насъ случайно прсадили рядомъ, мы сразу начали болтать весело и непринужденно и уже не разставались ни на минуту, ни въ этотъ вечеръ, ни въ послдующіе. Это было на Рождество, а въ феврал мы обвнчались.

Викторъ говорилъ, что влюбился въ меня сейчасъ же, какъ увидлъ, и уже за обдомъ ршилъ, что я буду это женой. Я ничего не ршала, но думаю, что полюбила его гораздо позже, за то и прочне.

Первый годъ супружества прошелъ для меня очень однообразно и скучно. Пришлось много думать о житейскомъ, а я не привыкла къ этому, и въ душ считала себя выше всхъ жизненныхъ мелочей. Мужъ, насколько могъ, избавлялъ меня отъ нихъ. Онъ былъ заботливъ, предупредителенъ и необыкновенно внимателенъ. Викторъ изъ тхъ мужчинъ, которые, любя, не видятъ никого и ничего, кром своей любимой. Обыкновенно это продолжается недолго. Недолго было и у Виктора; но первые полтора года нашего брака онъ не отходилъ отъ меня ни на шагъ, не спускалъ съ меня глазъ и ловилъ вс мои желанія. Сначала это раздражало меня, потомъ я привыкла и когда я потеряла это — я увидала, что я потеряла. Я, сама того не замчая, такъ привязалась къ мужу, что все остальное — и мать, и увлеченіе искусствомъ, и вся моя прошлая жизнь — казались мн «такъ», между прочимъ, ожиданіемъ чего-то главнаго и единственнаго. У Виктора начались какія-то дла, онъ сталъ часто узжать изъ дому, и я тосковала и въ тоск находила радость любви. Теперь все, все было окрашено этой любовью и жизнь вдругъ приняла новый смыслъ, глубокій и вмст съ тмъ простой и ясный. Вс сомннія, исканія, увлеченія казались нелпыми и ненужными. Нужно жить! Вотъ одно, что я знала. А жить — значитъ любить и быть любимой… Я долго врила, что любима. Но за то, когда мн постарались открыть глаза, я чуть съума не сошла. И я еще разъ прокляла правду! До этого мужъ могъ мн говорить все, что ему было угодно, и я врила и была счастлива этой врой… А теперь…

И я отъ ревности, отъ неистовой злобы, кипвшей въ душ — сдлала гадость, ужасную гадость…

Помните, разъ мы сидли съ вами вдвоемъ; вы мн говорили о вашей любви, говорили, что любите во мн ясность глазъ, ясность совсти, сказали, что я вселяю вамъ полное довріе.

— Посл той лживости, на какую натолкнулся я въ жизни, сказали вы, для меня отрада встртить такого чистаго человка, какъ вы.

Я хотла перемнить разговоръ и полушутя сказала вамъ:

— Вы меня не знаете… Я лгу и обманываю, какъ вс. Только длаю это поискусне, чмъ другіе.

Вы поблднли и замолчали. Потомъ мы заговорили, но уже не обо мн. А уходя вы спросили меня серьезно и просто:

— Вы никогда не измняли мужу?

Я возмутилась этимъ вопросомъ и отвтила вамъ очень рзко. Вы стали просить у меня прощенія, что позволили себ такой вопросъ.

— Во всхъ насъ сидитъ пошлость… Намъ не понять такой чистоты…

Я молчала.

Я безсовстно солгала вамъ тогда.

B. Ч.

Ради Бога докончите ваше письмо. Никакая правда не можетъ быть ужасне подозрній и сомнній.

C. Р.