Чтение онлайн

Исчезъ! Въ конц концовъ не все-ли равно какой дорожкой придти къ этому? Я избралъ ту, которую считаю единственно возможной для себя; избралъ ее почти безсознательно и только теперь, когда вы позвали меня — мн стало ясно какъ я ушелъ отъ моей прежней жизни… Еще недавно мн казалось немыслимымъ уйдти отъ всего, что якобы живетъ, хотя я часто чувствовалъ потребность уйдти, встряхнуться и отряхнуть съ себя все, что налипло и осло на мн за всю мою прошлую жизнь. Вы теперь знаете ее: сколько ненужнаго, грязнаго, пошлаго и прямо постыднаго. Я ушелъ и уже теперь мн не приладиться къ вамъ, къ вашей петербургской жизни съ ея найзоливыми требованіями и не настоящими людьми.

Только сейчасъ, когда я представилъ себ, что могу похать въ Петербургъ — я увидалъ, какъ я свободенъ въ моемъ одиночеств. Безъ него нтъ самостоятельности, нтъ полнаго освобожденія отъ того сора жизни, который длаетъ человческое существованіе такимъ мелкимъ и безплоднымъ… И отказаться отъ этого одиночества я уже не въ силахъ, отдать себя добровольно въ рабство уже не могу и поэтому совершенно искренно говорю вамъ: я не пріду!

С. Р.

Одиночество! Освобожденіе… И вы говорите это? Я знаю ваше прошлое, знаю, какъ вы пострадали за него, и не могу понять, какъ вы могли уйдти отъ живой жизни, какъ могли найдти свободу въ вашемъ одиночеств. Не на необитаемомъ же остров вы живете? За вашей спиной, кругомъ васъ кипитъ жизнь, идетъ смертный бой, люди кишатъ, какъ муравьи, и бьются за каждый день существованія. А вы закрываете себ глаза и уши и мечтаете объ освобожденіи личности путемъ одиночества. Сила и счастье не въ одиночеств, а въ солидарности. Мы и безъ того вс фатально обречены на душевное одиночество. Создавать его и длать изъ него культъ — просто грхъ. Да еще у насъ!..

Вы скажете, что все это трюизмы, прописная, отжившая мораль… Можетъ быть! Но я не могу смириться съ вашимъ отшельничествомъ, оно злитъ меня. Я знаю, что у васъ большая научная задача, и я преклоняюсь передъ ней. Но, кром вашей науки, вдь еще остаетесь вы, съ вашей душой, а вы хотите закопать ее тамъ, рядомъ съ вашими могилами и жить безъ любви, безъ дружбы, безъ того духовнаго общенія, которымъ только и красна жизнь человка!

Не сердитесь на меня, но я не могу не говорить вамъ правду, и послднее ваше письмо и огорчило, и разсердило меня.

В. Ч.

Сердиться на васъ, дорогая Варвара Львовна? За что? За то, что вы не понимаете меня?! Это такъ естественно! Мы ушли такъ далеко одинъ отъ другого, что видимъ другъ друга, а разсмотрть не можемъ, слышимъ, а разслышать нтъ возможности… И я уже не понимаю васъ. Вы говорите мн о солидарности, а мн представляется Петербургъ какой-то пустыней, гд людей точно песчинокъ въ пустын и каждая песчинка сама по себ… Вы говорите, что за моей спиной люди бьются за каждый день существованія и я не вижу этого, а я вспоминаіо, какъ въ подвал дома рядомъ съ вами годами шло истязаніе двочки пьянымъ отцомъ я. вы узнали это только изъ судебнаго отчета… Вспоминается мн и еще одинъ случай. Это было въ Париж, весной, когда я былъ женихомъ… Я завтракалъ съ однимъ знакомымъ французомъ. Подали какой-то соусъ съ шампиньонами.

— Вы знаете откуда это? — спросилъ мой собесдникъ.

Я сразу не понялъ его вопроса. Онъ продолжалъ:

— Подъ Парижемъ, на глубин тридцати — тридцати пяти метровъ (это приблизительно два пятиэтажныхъ дома) существуютъ катакомбы, гд съ утра до вечера копошатся сотни сгорбленныхъ людей… Надъ ихъ головами, гд-то, сіяетъ солнце, мчатся экипажи, цвтутъ цвты, идетъ утонченная игра чувствъ и воображенія, а они въ вчной тьм, въ вонючей сырости работаютъ надъ этой гадостью, которую вотъ мы димъ сейчасъ… Каждое утро изъ глубокихъ колодцевъ поднимаются на блокахъ громадныя корзины съ блыми — comme une neige mousseuse — шампиньонами и мы подаемъ ихъ и даже не знаемъ, откуда они берутся! А тамъ, въ подземельяхъ, зимой страшный жаръ, сырой удушливый жаръ, а лтомъ пронизывающій сырой холодъ… И цлое населеніе шампиньонщиковъ съ женами и дтьми изъ года въ годъ работаетъ тамъ…

Я помню, какъ его разсказъ, расцвченный разными французскими фіоритурами, подйствовалъ на меня… Посл завтрака я отправился къ невст. Она ждала меня, чтобы хать къ модистк за дорожной шляпой, и была особенно нервная… Мой разсказъ совсмъ разстроилъ ее, она расплакалась, говорила о возмутительной несправедливости, о жестокости людей, возмущалась всеобщимъ равнодушіемъ… А черезъ часъ, она, кром дорожной шляпки, выбрала еще дв и велла прислать себ, и я поощрялъ ее на это, и мы уже не думали, что длается подъ нашими ногами на глубин въ сорокъ аршинъ…

Я не буду говорить — было ли что-нибудь подобное въ вашей жизни, дорогая Варвара Львовна, но думаю, что и вы могли бы припомнить кругомъ васъ т же противорчія и жестокости… Это — жизнь!.. И лучше всего такъ или иначе уйдти отъ нея.

С. Р.

Какъ уйдти, куда уйдти, если эта жизнь хватаетъ васъ за горло и заставляетъ жить… и мучиться ежесекундно?.. Я уже недли три не получала ни строчки отъ мужа и не знала, что думать, и металась отъ безпокойстватизъ стороны въ сторону… Сегодня — письмо, строчки косыя, почеркъ неровный, слова не дописаны… Кучинская умерла на его рукахъ и послднія слова ея были: Не бросай мальчика!

Викторъ ршилъ посвятить всю жизнь ему, но рядомъ съ этимъ онъ сходитъ съ ума отъ тоски по Вит и Вов, умоляетъ простить его, пишетъ, что не достоинъ прощенія, и прибавляетъ, что не переживетъ, если я оттолкну его… Онъ пишетъ мн, «любящей и всепрощающей», а у меня въ сердц клокочутъ злоба и жалость, не нжная, а оскорбительная жалость…

И я не знаю, что длать, на что ршиться! Это тоже* жизнь съ ея жестокостью и противорчіями! И надо уйдти отъ нея? Да?

В. Ч.

Сейчасъ получила изъ Нерви такую телеграмму: «Умоляю, прізжай съ дтьми, спаси меня». Я вызжаю сегодня вечеромъ.

В. Ч.

Почти четыре мсяца я ничего не знаю о васъ, дорогой Сергй Ильичъ. Гд вы? Что съ вами? Много хочется разсказать вамъ и страшно прикасаться къ пережитому… А neрежито не мало! Теперь все немного улеглось и затихло… Напишите мн о себ и о вашемъ мальчик.

В. Ч.

Варвара Львовна, дорогая!

Я уже пересталъ ждать письма отъ васъ и вдругъ — большой конвертъ съ яснымъ, крупнымъ почеркомъ. И въ заснувшемъ сердц что-то вдругъ точно заныло…

Да. Четыре мсяца я ничего не зналъ о васъ; сначала волновался, потомъ даже тосковалъ и, наконецъ, ршилъ, что такъ лучше… Но что же было съ вами? Гд вы были все время? Какъ сложилась ваша жизнь теперь?..

Вы спрашиваете о моемъ мальчик. Онъ въ Москв. Я отправилъ его учиться, самому мн было трудно заниматься съ нимъ. Но я усплъ уже привязаться къ нему и первое время посл его отъзда даже скучалъ безъ него. Потомъ привыкъ. И теперь совсмъ одинъ. Да, одинъ! Вотъ мое состояніе духовное и физическое. Но я не жалуюсь.