Чтение онлайн

Изъ вашего письма я уяснила себ, что ддъ Сергй жилъ въ Турьихъ Горахъ нсколько лтъ. и потомъ, посл смерти брата, опять прізжалъ нсколько разъ. И все время жила любовь ихъ! А бабушка осталась врна покойному и нелюбимому мужу! Теперь бы этому не поврили или осмяли.

Недавно въ обществ одинъ пожилой человкъ сказалъ:

— Иногда врность въ женщин просто привычка.

А молодой прибавилъ:

— И дурная привычка… Это жажда спокойной, ватной жизни: признакъ мщанской натуры, или духовной и, главное, физіологической нищеты…

— А вы не допускаете врности по убжденію, по нравственной чистоплотности? — спросила я.

Вс засмялись, и женщины и мужчины. И если бы я отдала имъ на судъ послднюю записку бабушки, найденную вами подъ портретомъ — я знаю, какой былъ бы приговоръ.

Мужа все нтъ, но я не жду его, какъ прежде. И въ этомъ — тоска жизни. И я мечусь и бгу отъ этой тоски, но пока плохо справляюсь съ собой.

Иногда я стараюсь уврить себя, что ничего не случилось, что мужъ ухалъ за границу по длу, что я по-прежнему люблю его… И мн на мгновеніе длается радостно жить. Но я сейчасъ же прозрваю и опять мн становится тяжко… Правда жизни придавила меня. Но я не сдамся ей. Вы увидите, что она не сломитъ меня.

Какъ бы мн хотлось видть васъ! Неужели вы не прідете въ Петербургъ? Неужели васъ не тянетъ видть вашаго несчастнаго, одинокаго друга?

В. Ч.

Милая Варвара Львовна! — зачмъ я пріду въ Петербургъ? Я такъ ушелъ отъ вашей жизни, отъ вашихъ волненій и печалей, что мн уже трудно понять васъ, и вамъ было бы тяжело со мной. Я опять сталъ бы говорить вамъ непрошенную правду, и вы опять велли бы мн ухать. Лучше останемся каждый у себя и будемъ переписываться

У меня никогда не было друга, и я дорожу дружбой съ вами, дорожу тмъ, что могу писать вамъ все и обо всемъ, потому что когда пишу вамъ — вы одна передо мной, безъ вашей рамки… И вы въ письмахъ становитесь искренне и правдиве. Не сердитесь, дорогая, что говорю такъ. Вы не поврите, какъ я настрадался отъ сознанія, что вы такъ могли лгать мн. Я стараюсь не думать о томъ письм, но иногда оно какъ льдомъ обкладываетъ мн сердце, и вы становитесь мн чужою, почти ненавистною. Иногда я просыпаюсь весь въ слезахъ, потому что вижу во сн васъ и вспоминаю про М., про все, что вы пережили, а главное про т два года, которые я бывалъ у васъ.

Иногда я злюсь на себя, злюсь на то, что могъ поврить святости петербургской дамы (простите меня!), злюсь, что до сдыхъ волосъ не научился понимать людей, злюсь на васъ и увряю себя, что такихъ М. было много…

И я бросаю все и иду на мою любимую скамейку на кладбищ. Чисто, ясно и тихо кругомъ. Здсь, только здсь я могу освободиться отъ всхъ моихъ внутреннихъ мукъ. Я изучилъ все кладбище и уже не замчаю ни именъ, ни надписей. Я знаю, что тамъ, у входа, на покривившемся крест написано:

«О мертвыхъ не грусти! Они оправились отъ боли и свободны»…

У самой церкви, надъ могилой жены священника, на чугунномъ памятник вылиты слдующія строки:

А у моихъ ногъ — имена самыхъ мн близкихъ людей Только имена, нсколько буквъ, представляющихъ и вншность и душу — всего человка. Прямо у ногъ — могила моего дда — отца моей матери съ надписью: «Подъ симъ камнемъ покоится прахъ гвардіи полковника и кавалера едора Иларіоновича Лужина. Род. въ 1802-мъ году, сконч. въ 1849. Житія его было 47 лтъ и три мсяца». Рядомъ — могила его брата, того дда Сергя, о которомъ я писалъ вамъ. На плит едва можно прочесть: «Потомственный дворянинъ Сергй Иларіоновичъ Лужинъ. Род. въ 1814 г. Сконч. въ 1857 г.» А внизу мелкими буквами высчено: «И смерть ему едва ли скажетъ, зачмъ онъ шелъ долиной чудной слезъ, страдалъ, рыдалъ, терплъ, исчезъ»…

Могила отца пришлась немного въ сторон: «Илья Дмитріевичъ Ряполовскій. Маіоръ въ отставк. Род. въ 1821 г. Сконч. въ 1882 г.» Рядомъ — могилы бабушки и матери, а сбоку полуразлзшійся холмикъ, подъ которымъ нашла покой безпокойная Леля…

Вс они жили, страдали, боролись… У каждаго изъ нихъ были свои сомннія, муки, слезы… Сколько ихъ пролито — если собрать вс вмст? Сколько думъ передумано, ночей не проспано, страданій всякихъ и физическихъ, и нравственныхъ выстрадано… И теперь — гд все это? Къ чему? Зачмъ?

И опять передо мной ясно встала вся мимолетность бытія… Я и прежде часто думалъ о ней… Но здсь эта мысль постоянно со мной и особенно близка она мн, когда я прихожу къ моимъ могиламъ… И какъ прежде — она приводила меня въ отчаяніе, такъ здсь она меня успокоиваетъ и освобождаетъ…

Да, здсь, на погост, я вдругъ чувствую себя свободнымъ, не тяготитъ ни досада, ни злоба, ни любовь. Вселичное уходитъ куда-то вдаль, сидишь и смотришь на себя со стороны, точно чужими глазами. Я могу представить себ, напримръ, что ддъ Сергй глядитъ на меня изъ-подъ своего тяжелаго камня и думаетъ:

«Теб сорокъ два года, а разв ты живешь? разв ты жилъ? Юность ушла на безплодное негодованіе, молодость на неудачную дятельность, неудачную любовь… Вся жизнь — сплошная неудача. Точно надо ждать всего извн: удастся — хорошо, не удастся — вся жизнь зачеркнута».

Если бы я разговаривалъ съ ддомъ, я, конечно, сказалъ бы ему, что виноватъ не я, а русская дйствительность, исторически-сложившіяся обстоятельства и т. д. и т. д. Но такъ какъ я знаю, что онъ меня не услышитъ, то я молчу и слушаю его:

«Я въ восемнадцать лтъ окончилъ московскій университетъ, плясалъ на балахъ, читалъ, влюблялся, обожалъ поэзію и преклонялся передъ писателями. Когда мн показали Лермонтова — я чуть не бросился ему въ ноги. А мн тогда было уже двадцать пять лтъ… Вс сороковые года прожилъ я за границей, гд жизнь кипла ключемъ, жизнь политическая, научная, идейная… И я не бжалъ отъ нея, не боялся ея… А потомъ — пріздъ на родину, подготовительныя работы къ освобожденію крестьянъ, котораго мн не пришлось дождаться, устройство моихъ крпостныхъ, оброки, выкупъ… И поверхъ всего этого: любовь, яркая, чистая, все пронизавшая собой и такая сильная, что побдила смерть… Я ухалъ на войну, дрался, какъ левъ, искалъ пули; она нашла меня, но умирать я пріхалъ сюда и умеръ на милыхъ, любимыхъ рукахъ… Худо-ли, хорошо-ли — но я жилъ. А ты?»

И я смотрю на себя не съ отчаяніемъ, а съ сожалніемъ и думаю: Да! Я не жилъ! То, что я собирался длать въ университет и длалъ тайкомъ — не жизнь. Моя короткая дятельность, порваная не мной и покорно не продолжаемая дальше — не жизнь. Мое увлеченіе совершенно чуждой мн двушкой и женитьба на ней — не жизнь. И наконецъ, моя «несчастная любовь» — разв это жизнь? Я чувствовалъ, что я не милъ и не нуженъ и не ушелъ, а почти два года ждалъ, ли на что не надясь, и надодалъ себ и другимъ!.. И я готовъ былъ крикнуть дду Сергю: конечно, для этого не стоило родиться, жить и умереть!.. Но мн вдругъ бросилась въ глаза приписка на его могил: «И смерть ему едва-ли скажетъ, зачмъ онъ шелъ долиной чудной слезъ, страдалъ, рыдалъ, терплъ, исчезъ»…