Чтение онлайн

Не осторожно. Не робко. Со всей силой накопившейся боли, отчаяния и этой новой, безумной, всепоглощающей надежды. Мои губы прижались к его, мои руки вцепились в его плечи, чтобы притянуть ближе, вцепиться в эту реальность, в это чудо, в этого живого человека, который был моим мужем, моей любовью, моей погибелью и моим воскрешением.

Поцелуй изменился. Из вопросительного, из испуганного, он стал утверждением. Голодным. Отчаянным. Мы дышали друг в друга, смешивая слёзы, боль и это невероятное, едва родившееся ощущение, что ад закончился. Что кошмар рассыпается. Что мы оба, израненные, сломленные, но живые, наконец нашли друг друга в руинах мира, построенного на лжи.

Он ответил мне с той же силой, его руки сомкнулись на моей спине, прижимая так, что кости затрещали, но это была не боль — это была необходимость. Необходимость стереть дистанцию, годы, страдания. Слить воедино два осколка одной разбитой судьбы.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, лбы наши соприкасались. Дыхание срывалось, сердце колотилось в унисон, как будто тот самый разорванный ритм наконец-то нашёл свою пару.

— Никогда больше, — прошептал он, и в его голосе звучала клятва, выкованная в горниле ада. — Я никогда больше не отпущу тебя. Никогда.

Я не могла ответить. Просто кивнула, чувствуя, как по лицу снова текут слёзы, но теперь это были слёзы не горя, а какого-то невыносимого, слишком сильного, слишком нового чувства, для которого у меня не было имени. Кроме одного. Кроме того, что жило в его взгляде, в его прикосновениях, в этом поцелуе, разорвавшем два столетия тьмы.

Любовь. Она не умерла. Она просто ждала.

Его поцелуи изменили характер. Робость и нерешительность сменились чем-то глубинным, диким, долго сдерживаемым. Они сползали с моих губ к углу челюсти, к чувствительной коже под ухом, оставляя за собой следы жгучего тепла. А потом опустились ниже, к шее. Каждое прикосновение его губ было одновременно нежным и требовательным, голодным до боли, как будто он пытался впитать меня через кожу, запечатлеть каждую молекулу, чтобы никогда больше не забыть.

— Маша… — его голос, глухой, прерывистый, звучал прямо у моего уха, обжигая. — Я… когда узнал, что ты жива… боялся… боялся, что ты ненавидишь меня. Что у тебя… своя жизнь. Свой мир. Без меня.

В этих словах, вырванных из самого нутра, сквозь шёпот прорывалась та же агония, что и во мне. Он тоже был сломлен этой ложью. Тоже жил с уверенностью в моей смерти и с муками вины выжившего.

Его признание разбило последние остатки льда вокруг моего сердца. Мои руки, всё ещё вцепившиеся в ткань его рубашки, зашевелились. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы приблизить. Пальцы нашли шнуровку на груди, и я, не отрываясь от его поцелуев на шее, начала расстёгивать её. Движения были неуклюжими, дрожащими, но настойчивыми.

— Без тебя… — выдохнула я, и мои губы коснулись его висок, чувствуя, как под кожей бешено бьётся его пульс. — … это не жизнь, Белет. Это существование. Это тень. Я пыталась… — голос снова сорвался, но я заставила себя продолжать, пока мои руки боролись с завязками. — Я пыталась сделать её жизнью. Но это была ложь. Как и всё остальное.

Последний узел поддался. Я откинула полы его рубашки, обнажив грудь. Кожа была бледной, в шрамах — старых и, увы, новых. Я прижалась к ней щекой, зажмурившись, вдыхая полной грудью его запах — теперь без барьера из ткани. Запах родного дома. Запах безопасности. Запах мужа.

— Ты здесь, — прошептала я в его кожу, чувствуя, как он весь напрягся от этого прикосновения. — Живой. И я здесь. И всё остальное… всё остальное теперь не имеет значения.

Он издал низкий, сдавленный звук, похожий на стон, и его руки снова сомкнулись на мне, но теперь уже иначе. Одна легла на мою спину, прижимая ещё ближе, а другая запуталась в моих волосах, слегка откинув мою голову назад, чтобы его губы снова нашли мои. В этом поцелуе уже не было вопроса. Была ярость. Была тоска. Была благодарность. И была обещание — никогда больше не терять.

Мир сузился до ощущений. До его губ на моих, жарких и влажных, до его рук, сжимавших меня с такой силой, что, казалось, он пытался вдавить в себя, стереть границы между нашими телами. Его дыхание было прерывистым, моё — сбившимся настолько, что в висках стучало.

Его ладонь, лежавшая на моей спине, скользнула ниже, к талии, а затем, одним резким, уверенным движением, задрала подол моей простой хлопковой юбки. Холод воздуха коснулся кожи бёдер, и я вздрогнула — не от страха, а от щемящей, давно забытой остроты. Это было не насилие. Это было возвращение.

Затем он легко, почти без усилий, перевернул меня. Пространство поплыло, и я оказалась на спине, в мягких подушках его огромной кровати, а он — надо мной, опираясь на локти, чтобы не давить всей тяжестью. Его золотые глаза, тёмные от расширившихся зрачков, смотрели в мои с такой концентрацией, будто он читал в них всю историю наших двухсот лет разлуки.

Ничего не было сказано. Слова кончились, растворились в этом гуле крови в ушах, в тихом потрескивании огня в камине. Было только его тело, знакомое и изменившееся, его вес, его тепло, его взгляд, полный той же бури, что бушевала во мне: шок, боль, ярость и эта новая, жгучая, всепоглощающая потребность.

Он снова наклонился, и его поцелуй стал глубже, требовательнее. Рука, что задрала юбку, теперь лежала на моём бедре, большой палец рисовал медленные, жгучие круги на коже. Каждое прикосновение было как удар током, пробуждающим нерв за нервом, чувство за чувством, которые я давно похоронила.

Я обвила его шею руками, вцепилась пальцами в его волосы, коротко остриженные, но всё такие же густые. Притянула его ближе, отвечая на его голод своим собственным. В этом не было изящества, не было той неспешной нежности, что бывала между нами раньше. Это было падение в водопад после долгой засухи. Это было утверждение жизни после двухсот лет мёртвого существования.

Он оторвался от моих губ, чтобы снова опустить голову к моей шее, и я почувствовала, как его зубы слегка сжимают кожу — не больно, а властно, помечая. И в этом жесте было всё: «Ты моя. Ты вернулась. Ты никогда больше не уйдёшь».

Я закинула голову назад, позволив ему это, позволив быть всему. Слёзы снова выступили на глазах, но теперь они были сладкими от счастья, горькими от потери лет и горячими от этого нового, безумного пламени, что разгоралось между нами. Пламени, которое могло и сжечь дотла, и согреть после вечной мерзлоты.

В его взгляде, когда он снова поднялся, чтобы посмотреть на меня, я увидела ту же смесь. И страх — страх потерять снова. И решимость — никогда этого не допустить. И любовь. Ту самую, что не умерла. Ту, что проросла сквозь толщу лжи, пепла и времени, чтобы вспыхнуть с новой, опаляющей силой.

Я лежал, впитывая её тепло, её дыхание, эту новую, немыслимую тишину в душе, где раньше выл только ветер пустоты. Она заснула наконец, доверчиво прижавшись ко мне, её рука лежала на моей груди, точно над сердцем. Я боялся пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий покой. Казалось, сама Вселенная затаила дыхание в этих стенах.