Чтение онлайн

— Мария?

— Спит, — отрезал я. Не было нужды добавлять что-то ещё. Я видел, как он уходил из спальни, как ставил последние, самые сильные чары на дверь. Печати пламенели таким густым синим светом, что к ним было больно смотреть. Это была не просто защита. Это была крепость. — Чары двойные. Непробиваемые. Она не проснётся. И никто не войдёт.

Какое-то невидимое напряжение в его плечах ослабло. На миллиметр. Этого было достаточно. Он снова стал сосредоточенным, цельным, как тот самый меч в его руке.

Не говоря больше ни слова, он поднял свободную руку. Пальцы сжались, и он с силой, не оставляющей сомнений, рванул пространство перед собой. Воздух затрещал и разорвался, открыв не портал в обычном смысле, а короткий, прямой разлом. За ним виднелся знакомый кровавый камень пола Зала Расплат и стояла тягостная, предсмертная тишина.

Белет не колебался ни мгновения. Он шагнул вперёд и вошёл в разлом. Его крылья на миг расправились, заполнив собой проход, хвост извился за ним. Он не оглянулся.

Я, сделав глубокий вдох, шагнул следом. Мне предстояло быть свидетелем. И, если что, — последним рубежом между этой кровавой расплатой и той, что спала в своей крепости, не подозревая, что адское правосудие вершится ради неё.

Зал Расплат встретил меня знакомым гулом — не звуковым, а давлением. Давлением вековой боли, страха и неотвратимости. Воздух был густым, пахнущим озоном, железом и чем-то сладковато-гнилым — запахом разлагающейся магии и сломленных душ. Бра по стенам пылали не огнём, а сгустками багровой тьмы, отбрасывая искажённые, прыгающие тени.

В центре зала, на круглой плите из чёрного адамантита, испещрённой рунами умерщвления, стоял он. Отец. Артамаэль. Каратели отступили к стенам, слившись с тенями, оставив его одного в кольце пустоты. Его руки были скованы за спиной невидимыми оковами воли, но он стоял прямо, в своих парадных чёрно-золотых одеждах, будто явился на совет, а не на казнь. Его лицо было маской спокойствия. Только в глубине холодных, как ледяные озёра, глаз плавала та самая, знакомая мне с детства, ядовитая усмешка. Усмешка того, кто всегда на два шага впереди.

Я шагнул в круг света, падающего с потолка — единственного источника, холодного и безжалостного, как сам приговор. Мои крылья непроизвольно расправились, хвост с лёгким стуком ударил по камню. В руке Меч Расплат отозвался низкой вибрацией, узнав свою цель.

— Сын, — произнёс Артамаэль первым. Его голос был ровным, почти ласковым. — Какой внушительный вид. Вторая ипостась… Прямо как в день твоего совершеннолетия. Только тогда в твоих глазах был трепет. А сейчас… что это? Ярость? Или всё-таки страх?

Я не ответил. Я дал ему говорить. Пусть изольёт свою желчь. Пусть попробует отравить воздух, как отравлял мою жизнь.

— Жаль, — продолжал он, делая маленький, изящный шаг вперёд, будто не связанный. — Жаль, что ты пришёл с мечом, а не с вопросами. Я мог бы рассказать тебе столько интересного. О причинах. О весах, на чашах которых лежало будущее нашего рода. О той хрупкой девочке, что оказалась… неподходящим сосудом для нашей крови.

Слово «девочка», брошенное о Марии, вонзилось мне в грудь острее любого клинка. По жилам пробежала волна жара и золотые прожилки на рогах вспыхнули ярче. Но я сдержался. Только пальцы крепче сжали рукоять меча.

— Молчишь? — он притворно-огорчённо вздохнул. — Всегда был эмоциональным. Прямо как твоя мать. Она тоже… слишком много чувствовала. Это слабость, Белиал. Слабость, которую нельзя допускать у того, кто будет править.

— Ты лишился права называть её имя, — вырвалось у меня наконец. Голос прозвучал низко, рычаще. — Ты лишился права говорить обо мне. О нас. Ты торговал нашей болью. Болью твоего же внука, который так и не увидел свет.

На его лице мелькнула тень раздражения, будто я прервал хорошо отрепетированную речь.

— «Торговал»? — он усмехнулся. — Я инвестировал. Боль такой чистоты, такого накала… это редкий ресурс, сынок. Мал'кор оценил. А что получил я? Стабильность. Ты, ослеплённый горем, не рвался в политические игры. Ты был… управляем. А та девочка, с её светлой, нежной душой… она была слабым звеном. Она сделала бы тебя уязвимым. Я просто… устранил угрозу. Ради тебя. Ради нашего дома.

«Ради меня». Эти слова взорвались во мне чёрным, ядовитым пламенем. Вся ярость, всё отчаяние 180 лет, вся боль Марии, всё горе по нерождённому сыну — всё это сконцентрировалось в один белый, свистящий в ушах гнев.

— ТЫ ЛЖЕШЬ! — мой рёв потряс своды зала. Бра на стенах задрожали. — Ты сделал это ради СЕБЯ! Ради власти, которой ты боялся потерять! Ты увидел в нашей любви силу, которую не мог контролировать! И ты её УНИЧТОЖИЛ! Не угрозу — СЧАСТЬЕ! Ты не устранил слабость — ты убил самую сильную часть меня! И ты ПРОДАЛ нашу боль, как торговец на базаре!

Я сделал шаг вперёд, и земля под ногой слегка треснула. Моя вторая ипостась бушевала, требуя крови.

— Ты говоришь о будущем рода? Какого рода, отец? Рода лжецов и предателей? Рода, где отец продаёт агонию сына? У такого рода не должно быть будущего! Его не будет! Я ВИДЕЛ её! Видел, как она умирала по кускам все эти годы! Я ЧУВСТВОВАЛ пустоту, которую ты оставил! И ты смеешь говорить о «весах»?!

Артамаэль отступил на шаг. Впервые на его маске спокойствия появилась трещина. Не страх, а холодная злоба.

— Сентиментальный дурак, — прошипел он. — Ты всегда был таким. Мягким. Она тебя испортила окончательно. И что ты добился? Привёл её сюда? В самое пекло? Чтобы она снова увидела, как ты становишься монстром? Ты думаешь, она сможет смотреть на тебя после того, как ты сделаешь это?

Он указал взглядом на меч в моей руке. Это был последний, отчаянный укол. Попытка поселить сомнение.

И она не сработала.

Потому что я не видел перед собой отца. Я видел архитектора нашего ада. Источник всех наших слёз. И ярость моя, кипевшая столько лет, внезапно улеглась, сменившись леденящей, абсолютной ясностью.

— Она не увидит, — сказал я тихо, и тишина после моего рёва была страшнее любого крика. — Она спит. Под защитой, которую не сломить. Она увидит меня потом. Когда всё кончится. И она увидит не монстра. Она увидит мужчину, который защитил её память, её боль и её будущее. Который очистил наш мир от яда, отравлявшего его с самого начала.