Чтение онлайн

Я поднял Меч Расплат. Лезвие замерло в воздухе, направленное на него.

— Ты не умрёшь как мученик или стратег, отец. Ты умрёшь как вор. Как торговец чужим горем. Как осквернитель самой святой связи, данную Вселенной. И твоя смерть будет платой. Не по счёту Мал'кора. По счёту твоего нерождённого внука. По счёту Марии. За каждую украденную секунду счастья.

В его глазах, наконец, промелькнул настоящий ужас. Не перед смертью. Перед тем, что его последняя попытка манипуляции провалилась. Что его логика, его расчёты, его холодная философия власти — разбились о простую, неистовую правду нашей любви и нашей боли.

— Белиал, подожди… — начал он, но было уже поздно.

Я не ждал. Вся моя ярость, вся моя боль, вся моя любовь — всё это вложилось в один, сокрушительный удар.

Меч Расплат вспорол воздух с тихим, жутким свистом, и в этом звуке был весь гнев ангелов и ненависть демонов, слитые воедино.

Я не бил его, как воина. Я не наносил удар чести. Это было возмездие. Очищение.

Лезвие, холодное и неумолимое, вошло в него чуть ниже пояса и пошло вверх. Не быстро. Не изящно. С мерзким, влажным звуком рвущейся плоти, ломающихся рёбер, разрываемых органов. Я смотрел в его глаза, в эти холодные озёра, которые теперь вдруг наполнились не просто ужасом, а абсолютным, животным непониманием. Он не мог осознать, что его расчёты, его тысячелетние интриги, его власть — всё это ничего не значит перед лицом простой, сыновней ярости, выросшей из преданной любви.

Он не закричал. Из его горла вырвался лишь хриплый, клокочущий выдох. Его тело, всегда такое прямое и надменное, изогнулось, пытаясь увернуться от неотвратимого, но невидимые оковы воли Люцифера держали его на месте.

Лезвие шло вверх, к горлу, рассекая грудную клетку, и на его губах выступила пена, смешанная с тёмной, почти чёрной кровью.

— За… неё… — прошипел я, вкладывая в последний дюйм подъёма всю силу своего существа. — За… нашего… сына…

Меч вышел у самого основания его шеи. Он стоял, рассечённый почти пополам, его глаза остекленели, но в них ещё теплилась искра осознания — осознания полного, окончательного провала.

Но это было ещё не всё. Плата не была выплачена до конца.

Я выдернул меч назад с тем же медленным, ужасающим усилием. Его тело, лишённое опоры, дёрнулось, но не упало — его всё ещё держала магия.

И тогда я, не отводя взгляда от его лица, перехватил меч двумя руками и с коротким, мощным рывком вонзил его прямо туда, где должно было биться сердце. Если, конечно, оно у него когда-либо было.

Клинок вошёл с глухим стуком, пронзив то, что осталось от грудины, и вышел где-то со спины. Я вогнал его по самую рукоять, чувствуя, как последние искры жизни в нём гаснут под холодной сталью правосудия.

Всё. Тишина.

Тяжёлое, предсмертное хрипение прекратилось. Его тело наконец обмякло, но не упало — его пронзал меч, торчащий из груди, как чёрный столб, воздвигнутый на алтаре расплаты.

Я отпустил рукоять, отступив на шаг. Моё дыхание было ровным. Внутри не было ни ликования, ни опустошения. Был холод. Чистый, безразличный холод выполненного долга. Яркая, режущая ярость испарилась, выполнив свою работу, оставив после себя лишь пустоту, но не ту, старую — новую. Очищенную.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Волотом, стоявшим у стены. В его глазах не было одобрения или осуждения. Было понимание. И что-то вроде… траурной тяжести.

Потом мой взгляд скользнул по карателям, по стенам, по багровым бра. Всё было кончено.

Я повернулся и, не оглядываясь на то, что осталось от отца, направился к тому месту, где открылся мой портал. Мои крылья мягко сложились за спиной, хвост перестал биться в нервном ритме.

Дело было сделано. Палач выполнил свою работу. Теперь пришло время для мужа. Для того, кому предстояло вернуться в комнату, где под крепкими чарами спала его жена, и начать долгий и трудный путь к тому «завтра». К завтра, где мы снова сможем чувствовать друг друга.

Я шагнул в портал, и кровавый зал исчез, уступив место тишине моего кабинета. От меча, от ярости, от расплаты на моей коже не осталось и следа. Осталась только усталость. И тихая, ещё неоформленная надежда.

Я вошёл в спальню, и сияющие синим пламенем печати на дверях мгновенно угасли, почувствовав мое присутствие. Магия, которую я вложил в них, была связана со мной — пока я был в Зале, они стояли неколебимо. Теперь, когда я вернулся, их работа была окончена.

Тишина комнаты была нарушена лёгким всхлипом, а затем шорохом простыней. Она проснулась. Не от шума, а от смены энергии в комнате, от исчезновения давящей защиты. Я видел, как её силуэт приподнимается на кровати в полумраке.

— Белет?

Её голос был сонным, хрипловатым, но в нём уже звучала тревога. Она чуяла. Чуяла остаточную энергию с Зала, холод стали, запах озонованного воздуха, который я принёс с собой.

Я не стал подходить к кровати. Я не мог. Не сейчас.

— Всё хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, из другой комнаты. Я уже шёл в сторону ванной, в тёмный проход, ведущий к душевой. Мне нужно было смыть. Смыть кровь, смыть холод Зала, запах смерти и ту ледяную пустоту, что сковала мою душу после удара.

Я скинул футболку, уже занося руку к застёжке штанов, когда услышал лёгкие, босые шаги. Она стояла в дверном проёме ванной, её фигура тонкой тенью на фоне слабого света из спальни. Её глаза, широко раскрытые, уже привыкшие к темноте, смотрели на меня. А потом — на пол, куда я бросил футболку.

На тёмной ткани, почти незаметной, но для её взгляда, обострённого страхом и пробудившейся силой, было несколько мелких, тёмных, почти чёрных брызг. Не моя кровь. Его.

— Белет… — её шёпот стал тоньше, полным ужаса. — Это… это кровь?

Я замер, стоя к ней полубоком. Внутри всё сжалось. Я не хотел, чтобы она это видела. Не сейчас. Не так. Я повернул к ней голову. В полутьме она, наверное, видела только силуэт моих рогов, блеск глаз.

— Мария, — сказал я, и в голосе моём не было ни ласки, ни успокоения. Был усталый, железный итог. — Это кровь врага.

Я не сказал «отца». Не сказал «Артамаэля». Для неё, для той части её памяти, что связана с этим человеком, он был монстром, источником её боли. И сейчас он перестал быть даже им. Он стал просто «врагом». Уничтоженной угрозой.

Я увидел, как она вздрогнула, обхватив себя руками. Её глаза не отрывались от пятен на футболке. Я ждал. Ждал крика, отвращения, вопросов.

Но она лишь сглотнула, и её взгляд медленно поднялся, чтобы встретиться с моим.

— Ты… ты вернулся, — прошептала она, и в её голосе была не брезгливость, а что-то другое. Облегчение? Признание?

— Я вернулся, — подтвердил я. — И он больше никогда не причинит тебе боли.

Она кивнула, один раз, коротко, будто отсекая этим жестом всё прошлое, связанное с этим человеком и этой кровью. Потом она сделала шаг вперёд, не к футболке, а ко мне. Её рука дрогнула, но поднялась, и пальцы осторожно коснулись моей щеки, скользнули к линии челюсти, будто проверяя, цел ли я, настоящий ли.