Чтение онлайн

В специальной операции по «покупке» Пирогово, помимо Н.И. Толстого и А.А. Темяшева, участвовали ещё несколько человек, прямо или косвенно, связанные родством: А.М. Исленьев, С.И. Языков и М.П. Глебов [6] .

Сама схема продажи имения была довольно замысловатой: на графа Толстого переводился долг Опекунскому совету в 116 000 рублей, а Темяшев якобы в оплату за проданное имущество должен был оформить долговую расписку о получении им от Николая Ильича 184 000 рублей, были ещё другие векселя и финансовые расписки.

Принимая во внимание, что даже очень состоятельные российские помещики в то великое время без долгов себя просто не представляли (всё равно кому: Опеке или соседу), Александр Алексеевич, несмотря на внушительные личные имущественные активы, тоже периодически нуждался в наличных, а потому имел непогашенные финансовые обязательства на немалую сумму в 120 000 рублей, в том числе перешедшие к нему от отца – надворного советника А.И. Темяшева.

Наличие долгов в определённом смысле было связано с хроническим дефицитом наличных денег в стране, поэтому и приходилось использовать условные финансовые инструменты, самыми популярными из которых были векселя, – это во-первых. А во-вторых, за редким исключением, богатые дворяне очень плохо представляли себе своё фактическое материальное положение, в том числе размеры собственного долгового обременения, так как не располагали необходимыми экономическими знаниями и навыками хозяйствования, причём повсеместно. Таким характерным примером благородной бесхозяйственности стал старый граф Ростов, описанный Львом Толстым в «Войне и мире».

Поэтому, несмотря на пограничную, но в принципе вполне понятную сделку, опасения А.А. Темяшева в том, что его сестра, как самая активная наследница по закону, постарается распорядиться его капиталом по собственному разумению, были не напрасны. Кстати, сразу после его смерти учреждённой Дворянской опекой для оплаты этих долгов принадлежавшие ему сёла Волчья Дубрава и Ивановское вместе с деревней Обрашка были проданы, а средства от продажи сёл Никольское и Горячкино были отосланы в Опекунский совет для погашения оставшегося кредита.

Когда сделка по продаже имения была уже в стадии завершения, вездесущая Наталья Карякина ухитрилась в неё вмешаться. Она в буквальном смысле слова забросала все возможные инстанции жалобами и потребовала через суд признания договора купли-продажи Пирогово недействительным (основания были!). После кончины самого Николая Ильича Толстого она обращается на Высочайшее имя с жалобой, что будто бы соглашения с графом были заключены её братом, когда того уже разбил паралич, и потребовала провести обыск в доме Толстых с целью обнаружить в его бумагах якобы похищенные им из шкатулки Темяшева дорогие вещи и документы и т. д. Видно, что полковница Карякина была женщиной упорной, подлой и в каком-то смысле, как все мерзавки, – талантливой, а потому добилась выдачи ей копии описи имущества покойного графа Толстого, желая обнаружить «похищенное» и «наложить на его имение повсеместное запрещение». Затем она предпринимала неоднократные попытки рейдерского захвата спорной недвижимости, засылая в Пирогово то собственного приказчика с требованием передать ему управление хозяйством, то четырёх крестьян для присмотра за конезаводом, гумном и господским домом как за принадлежащим ей имуществом (Дело по обращению полковницы Карякиной о выдаче копии с описи имуществам покойного гр. Толстого. 8 августа 1837 года. ГАТО. Ф. 90. Оп. 18. Д. 14370).

К слову, именно к рассматриваемому периоду относится формирование в российском гражданском законодательстве самого института «недействительной сделки». Свод законов гражданских Российской империи, как известно, не содержал общих положений о недействительности сделок, упоминая о них только в отдельных случаях. Общего принципа в области их совершения в Своде нет, равно как нет и разграничения сделок на ничтожные и оспоримые. Правда, в ст. 1529 (ч. 1 т. X Свода) было указано, что договор недействителен, а обязательство ничтожно, если причиной заключения договора является достижение цели, запрещённой законом [7] .

А.А. Темяшев как раз и действовал против существующего порядка, когда пытался наделить частью своего имущества своих незаконнорождённых детей, которые, к большому его сожалению, в соответствии с тем же законом «хотя бы они и были воспитаны тем, кого именуют отцом их, не имеют права на фамилии его и законное после него наследства» (ст. 136). Очевидно, что это положение имело целью доказать, что и в том случае, когда несомненно происхождение вне брака рождённого от данного лица, как отца его (а такое сомнение, как правило, существенно затрудняло законодательное наделение внебрачных детей правами по отношению к их биологическим родителям), первый вообще остаётся юридически чуждым последнему: он не носит его имени и не может ему наследовать как его сын. Постановление ссылалось на именной Указ от 16 февраля 1788 года по делу Апухтина (II. С. 3 1800 г. марта 6. № 19310) «О допущении детей, прижитых во втором браке при жизни первой жены, к наследству, наравне с прочими детьми от первого брака» (ПСЗРИ Т. 22. № 16627), в котором говорилось о том, что «Апухтины, Павел и Николай, были прижиты отцом их от второй жены при жизни первой, законно не разведённой, и не могли бы посему пользоваться на основании общих узаконений, находящихся в Уложении, в Воинском Артикуле и правилах церковных, никакими преимуществами отца их». Таким образом, законодатель стремился устранить внебрачных детей от всяких гражданских прав по отношению к их отцу, то есть по факту лишить их имени, наследства и права на содержание; «последнее есть результат власти родительской, здесь не существующей». (Загоровский А. Очерк постановлений о внебрачных детях со времён Петра Великого. www.conselex.ru).

Давая общую характеристику юридической регламентации законного наследования в Своде, профессор Московского университета Г.Ф. Шершеневич справедливо указывал: «Если вообще наследственное право отдалённых родственников, с которыми в огромном большинстве случаев наследодателя не связывает чувство привязанности, представляется с современной точки зрения довольно трудно объяснимым, то оно является, безусловно, несправедливым, когда влечёт за собою устранение из-за этих неизвестных наследодателю лиц других, наиболее ему близких – супруга, родителей, внебрачных детей, усыновлённых. Такое именно явление представляет действующее русское законодательство». При этом закон лишал незаконнорождённых детей наследственных прав и друг после друга. Этот вопрос был предметом специального рассмотрения Государственного совета, после чего Высочайше утверждённым мнением от 28 марта 1865 года было постановлено, что по действующим узаконениям право на наследство в имуществе после лица, умершего без завещания, имеют только родственники его, то есть такие лица, которые соединены с ним кровным родством (ст. 1104, 1105, 1111 ПСЗРИ Т.Х ч. 1.), а к роду или родству причисляются те только члены его, которые рождены в законном браке (ст. 1112, 1113 ПСЗРИ Т.Х). Следовательно, для того чтобы иметь право наследования в имуществе, оставшемся без распоряжения умершего владельца, специальный закон непременным правилом устанавливает не одну естественную принадлежность лица к роду владельца посредством рождения, но и рождение его от членов того же рода в законном браке. Таким образом, заключая такую сделку, друзья-гвардейцы вполне осознанно пытались обойти существующие ограничения, установленные гражданским законодательством.

В Своде законов был приведён примерный перечень запрещённых законодательством целей, которые, по существу, являлись подвидами недействительности сделки, нарушающей требования закона, в частности когда договор «клонится» (то есть имеет своей целью):

1) к расторжению законного супружества. Например, соглашение супругов о том, чтобы не жить вместе и никогда не требовать сожительства;

2) к «подложному переукреплению» имущества во избежание платежа долгов, то есть отчуждение должником своего имущества с целью избежать оплаты долга. Например, фиктивная распродажа имущества перед объявлением должника банкротом (сегодня это популярный метод вывода ликвидных активов);

3) к «лихоимственным изворотам», под которыми понимались сделки, совершённые в обход законодательного запрета на ростовщичество;

4) к присвоению частному лицу такого права, которого оно по состоянию своему иметь не может;

5) к вреду государственной казне.

Как видим, Свод не выделял видов недействительности, кроме как недействительности сделки, нарушающей требования закона, из чего мы вправе сделать вывод о том, что в этом случае гражданское законодательство отождествляло понятие «недействительность» с понятием «ничтожность» сделки.

В свою очередь, исследуя этот вопрос, Г.Ф. Шершеневич выделял два основных вида таких соглашений:

1. Абсолютно недействительные или ничтожные (сделка должна признаваться ничтожной, когда она по закону не производит предположенных юридических последствий, как будто стороны не совершали никакого юридического акта. Если сделка признаётся ничтожной, то нет необходимости опровергать незаконную сделку).

2. Относительно недействительные или опровержимые (опровержимость не лишает сделку саму по себе юридических последствий, а приводит к этому результату только по иску или возражению заинтересованного лица).

Если при ничтожности предположенные юридические последствия не наступают силою закона, то при опровержимости наступившие уже юридические последствия отпадают силою судебного решения. Сделка как при ничтожности, так и при опровержимости недействительна, но во втором случае она считается действительною, пока не будет опровергнута, так что при молчании заинтересованного лица она может сохранить полную свою силу. Такой качественно новый для российского правопорядка подход был продемонстрирован при подготовке проекта Гражданского уложения, который также предусматривал деление сделок на оспоримые и ничтожные. Однако в отношении видов оспоримых сделок проект приравнивал их к такому виду недействительных, как, например, совершённых под влиянием принуждения, существенной ошибки или обмана (ст. ст. 60–64).