Чтение онлайн

И в этом деле на стороне крестьян выступил присяжный поверенный Ф. Плевако, который приводит в качестве доказательства своей позиции совершенно необоснованные решения мирового судьи о взыскании с обвиняемых кабальных процентов по долговым бумагам:

«Я не фразы говорю. Каждое слово моё документально основано. Редкая готовность епифанского съезда мировых судей, выдавшего мне сведения о деятельности мирового судьи Голикова, присуждавшего с 1866 по 1877 год Фишеру и экономии графа Бобринского долги и неустойки, дала мне возможность представить вам опись дел – свыше 350. Из этой описи вы видите, что количество дел в год достигало 54. Погодно и по суммам мы получаем такие итоги: в 1866 году Фишер предъявляет всего 2 дела – на 150 рублей; на следующий год уже 7 дел, и взыскано долгу и неустойки 1542 рубля; в 1869 году – 5 дел и 103 рубля; в 1870 году разыгрывается аппетит Фишера, и он учиняет 51 дело и получает 9937 рублей; в 1871 – 54 дела и 13 032 рубля; в 1872 – 28 дел и 7858 рублей взыскания. В 1873 году настало затишье – рука бьющего устала и учинила только 5 дел, и только 1309 рублей взыскано. Но мир был недолог. Со следующим годом вспыхнуло новое гонение; 20 дел и 6588 рублей в 1874 году; 12 090 рублей и 56 дел в 1875; в 1876 году – 50 дел и 14 942 рубля; в 1877 году – 38 дел и 11 026 рублей. Я прошу вас перелистать предъявленный документ. Иски неустоек по 30 процентов, по 50 процентов, по 100 процентов за долг мелькают перед глазами. Неустойки в 300 и 500 рублей – целыми десятками. А прочтите договор: полная неустойка за неуплату малой доли долга. Прочтите дело № 143 за 1870 год – ищут долг и неустойку, крестьяне несут деньги судье. Деньги приняты, получены, а на неустойку в 50 процентов всё-таки взят исполнительный лист. Прочтите дело № 158 – ужасный, отвратительный договор: в случае просрочки – изба, корова, лошадь и всё, что сыщется в избе, поступает в неустойку. Присуждаются иски по удостоверениям волостного правления. Присуждено по удостоверению, данному волостным правлением!»

Адвокат А.Д. Любавский в своей популярной книге «Уголовные дела из практики Тульского окружного суда» упоминает судебное разбирательство с крестьянами сельца Телятинки Богородитского уезда, Тульской губернии, также обвиняемыми в неповиновении властям.

В июле 1867 года, после утверждения мировым съездом [14] плана угодий в Богородинском уезде, группа крестьян из Телятинок подлежала переселению на новое место, но категорически отказалась это делать, объясняя своё решение тем, что предложенный участок относится к неудобьям, то есть не приспособлен для ведения сельского хозяйства.

Местная власть в лице мирового посредника Заварзина после длительных уговоров «отказников» подчиниться сначала принимает решение о снятии крыш с их домов, а затем и полном разрушении всех строений. В этих целях в Телятинки по указанию чиновника было собрано 1600 крестьян со всей волости. Дело на основании ст. 273 Уложения о наказаниях и ст. 201 Устава уголовного суда передано для слушаний в Тульском окружном суде с участием присяжных заседателей. Крестьяне обвиняются ни много ни мало – в неповиновении властям, то есть в преступлении государственном. Мировой посредник Заварзин принимает единоличное решение о сносе домов, опираясь на решение о переселении крестьян, ранее принятое Съездом мировых посредников, которое не было обжаловано обвиняемыми в установленном законом порядке. Конечно, трудно было ожидать от крестьян, после разрушения их домов и двух пожаров, и проживавших к тому времени в землянках, способности отстаивать свои права в судебном порядке. Давая показания в суде, Заварзин заявляет: «Отвечая на вопрос, в силу какого именно закона, какой статьи я счёл себя вправе ломать строения крестьян, я такого специального закона указать не могу – я считаю себя вправе сделать это по предоставленной мне власти. На эту меру я не испрашивал разрешения Губернатора (движение в публике), я донёс о событии уже после; я действовал по своему усмотрению в интересах общего порядка» (Любавский А.Д. Уголовные дела из практики Тульского окружного суда. Тула: тип. Тул. Губ. Правл., 1874. С. 129).

А. Любавский, который действовал в защиту обвиняемого крестьянина Василия Яковлева, обращает внимание присяжных заседателей не только на факт очевидного превышения мировым посредником своих должностных полномочий, но и на то, что крестьяне были вынуждены жить в вырытых землянках всю зиму, в результате чего многие их малолетние дети умерли, а также на то обстоятельство, что избранные ими достойные люди в качестве представителей, направленные с жалобой в Петербург, были привлечены к суду как «порочные» и приговорены к ссылке в Сибирь на поселение. Товарищ прокурора справедливо замечал, что всякая административная власть отвечает за свои действия и распоряжения, «но мы обязаны повиноваться ея предписаниям, совершенно независимо от того, справедливы или несправедливы сии последния». Изучив все обстоятельства дела, присяжные заседатели приняли решение об отсутствии вины в действиях обвиняемых, которые были оправданы.

Л.Н. Толстой, как и некоторые его коллеги, относились к так называемому первому призыву мировых посредников, в период, когда их деятельность была действительно эффективной и успешной.

Маковский В.Е. В камере мирового судьи. 1880 г. х.м. ГРМ. Репродукция, открытое письмо

«Новой деятельности были отдаваемы все силы безкорыстно и не без личных жертв, ибо были люди, оставлявшие лучшие и более обезпеченные служебные положения, чтобы только принадлежать к судебному ведомству. Вице-директоры шли в члены палаты, губернаторы в председатели окружных судов. Первое время никто, впрочем, и не смотрел на занятие новых должностей как на обычную рядовую службу. Это была деятельность, задача, призвание. Это была первая любовь. Такая любовь существует не только в личной жизни человека, но и в общественной его жизни; и тут и там она, войдя первою в сердце, последнею выходит из него» (Кони А.Ф. Новые мехи и новое вино. Книжки недели № III. 1893).

Здесь полезно было бы вспомнить и о том, как популярная газета «Московские ведомости» в течение двух лет, начиная с 1873 по 1875 год, из номера в номер публиковала материалы, связанные с судебным делом, которое рассматривается мировым судьёй Серпуховского участка Москвы, по обвинению некой мадам М. Энкен в рукоприкладстве.

В соответствии с полицейским рапортом г-жа Энкен поколотила свою горничную за какой-то проступок, а та возьми да и обратись в суд. Мировой судья, изучив жалобу, обвинил Энкен в самоуправстве и приговорил к административному аресту сроком на 10 суток. И вот тогда уважаемая газета посчитала приговор мирового судьи не иначе, как произволом, обвинив судебное ведомство в крайней неправильности воззрения, «ставящего хозяина и слугу в их взаимных отношениях совершенно на одну доску» и в стремлении «с отправлением правосудия соединить какую-то политическую и социальную пропаганду начал равенства и в то же время неуважения к разным преданиям власти и социальных отличий» (Московские ведомости. 1873).

Мировой посредник граф Л.Н. Толстой продолжал демонстрировать своё отличное от других крапивницких судей отношение к жалобам крестьян, что наиболее отчётливо проявилось при рассмотрении им дела помещика В. Осиповича, который обратился в Тульское губернское по крестьянским делам присутствие с требованием переселить своих крестьян на новые места жительства из-за случившегося пожара. Существо дела заключалось в следующем: 23 мая 1861 года в принадлежавшей ему деревне Хомяковке вместе с «господскими службами» сгорели семь крестьянских дворов, находившиеся недалеко от барской усадьбы. В соответствии со ст. 75 местного Положения «О поземельном устройстве помещичьих крестьян великорусских губерний» помещику предоставлялось право требовать обязательного для крестьян перенесения их усадеб в другое место, если их усадебные строения ранее находились ближе 50 саженей от помещичьих строений.

Вот Осипович и решил воспользоваться случаем для того, чтобы после пожара крестьяне не строились на старых местах. Помещик заявил мировому посреднику Л.Н. Толстому требование о переселении крестьян со старых мест «в проулки деревни», то есть на свободные участки, расположенные между домами в деревне. Такое переселение крестьян очевидно нарушало действовавший строительный устав и создавало опасность в пожарном отношении, только теперь для всей деревни. В таких случаях закон обязывал помещика оказывать переселяемым «вспомоществование», а губернскому съезду надлежало «внимательно обсудить, достаточное ли состояние крестьян», приняв «меры к безболезненному их переселению».

По ст. 85 Положения «новые усадьбы должны быть устроены помещиком на его собственный счёт со всеми постройками, какие находились в старых усадьбах». При этом помещику предоставлялось право взять себе старые крестьянские постройки и выстроить крестьянам новые или оказать переселяемым крестьянам денежную помощь, по соглашению с ними. Кроме того, он должен был освободить переселяемых крестьян на три месяца от работ и других обязательств в свою пользу (ст. 89). В действительности же дело обстояло совершенно иначе: пожар, случившийся 23 мая, уничтожил старые крестьянские постройки, поэтому воспользоваться старым строительным материалом, при перенесении крестьянских усадеб, В. Осипович не мог, а возможности для отпуска крестьянам леса, пригодного для стройки, не имел. Единственная помощь погорельцам, которую он мог себе позволить, – это подворовое денежное пособие по 50 рублей, которое те посчитали недостаточным, так как, по их мнению, было необходимо по меньшей мере по 500 рублей и 200 корней леса для строительства на каждый двор. Надо сказать, что такие мелкопоместные помещики как Осипович были людьми совсем не богатыми. По существующему положению к этой категории относились только те, кто имел не более 20 крепостных душ (до реформы 1861 года) и не более 100 десятин земли в пореформенный период. В соответствии с переписью населения таковых в России насчитывалось 9748. Примечательно, что 24 709 дворянских семей вообще не имели ни крепостных, ни земли, а 106 200 представителей «привилегированного» сословия занимались земледелием наравне со своими крестьянами и при этом, как представляется, отнюдь не по идейным соображениям. Так что, похоже, у незадачливого помещика действительно не было средств исправить ситуацию в деревне после пожара.

Лев Николаевич сразу же после случившегося бедствия счёл для себя необходимым посетить Хомяковку, где он «нашёл как мужиков, так и барина в самом бедственном положении», а потому просил губернатора: «не благоугодно ли будет оказать пособие крестьянам г. Осиповича в той мере, в которой это делается для крестьян государственных имуществ, потому что без этого я не вижу возможности для означенных крестьян отбывать казенные и помещичьи повинности». Однако закон законом, а средств в губернском бюджете для помощи погорельцам не было, а потому в прошении было отказано «по неимению в виду источников, из которых оно [вспомоществование] может быть сделано», губернское присутствие ограничилось лишь ни к чему не обязывающей сентенцией, что было бы «вполне уместным обратиться к местному уездному дворянству, пригласив оное к добровольному пожертвованию по подписке» в пользу погорельцев-крестьян. Однако из архивных материалов не видно, чтобы местное дворянство оказало помощь погорельцам. Напротив, для «ужасного, грубого и жестокого» крапивенского дворянства, в лице мирового съезда, пожар послужил основанием для облегчения положения помещика Осиповича за счёт ухудшения положения крестьян. С редким цинизмом съезд продемонстрировал свое откровенно пристрастное отношение к сторонам судебного разбирательства в постановлении от 3 июля, которое так возмутило Толстого. Аргументация крапивенских судей в подкрепление их оригинального решения, к тому же вынесенного и приведённого в исполнение с нарушением элементарных правил судопроизводства, сводилась к следующему: раз помещик Осипович не может воспользоваться старыми крестьянскими дворами, уничтоженными пожаром, а равно и не имеет добавочного лесоматериала, то, стало быть, он освобождается от всякого вспомоществования крестьянам; крестьяне же должны, как сказано в постановлении от 3 июля, «принять делаемое им, г. Осиповичем, с его стороны не обязательное пособие по 50 р[ублей] сер[ебром] на двор с благодарностью, как милость».

«Не предвидя возможности… крестьянам построиться на новых местах, – писал Лев Толстой в своей жалобе от 28 июля губернскому присутствию. – Постановление это совершенно несправедливо, во-первых, потому, что по толкованию мирового съезда 85 и 86 ст. помещик обязан перенести только погорелые столбы и вследствие пожара освобождается от обязанности вознаградить крестьян за переселение и, как милость, даёт им по 50 р. на двор; по смыслу же закона помещик обязан не только вознаградить крестьян деньгами за переселение, но и дать сверх того три льготных месяца, и мера вознаграждения за теряемые усадьбы, необходимая для всех вообще крестьян, тем более необходима для крестьян, сгоревших и почти всё потерявших при пожаре. Во-вторых, потому, что сгоревшие надворные строения, от пепелища которых считает г. Осипович 50 сажен, были построены не помещиком, а перешли в его собственность от крестьян, переведённых в дворовые». Далее Толстой указывает, что помещик, поселяя крестьян в «проулках деревни», отводит им, взамен их старых усадеб, землю, которая «и без того принадлежит крестьянам и засеяна их хлебом», и заявляет губернскому присутствию, что по делу Осиповича на июльском заседании Крапивенского мирового съезда «состоялось одно постановление или вовсе никакого», а затем, в отсутствие Толстого, – «другое постановление, совершенно различное от первого», «записанное в журнал неизвестно когда». То же обвинение в бюрократической путанице мировой посредник выдвигал и раньше в аналогичной жалобе от 28 июля 1861 года.