Обращение в слух
Шрифт:
И самое главное: зачем Бог сделал так, чтобы я услышал именно этот рассказ?..
— Ах, Федечка, ты такой умный… А где же девушка твоя? — неожиданно спросила Анна.
— Кто? Лёля? — сбившись, переспросил Фёдор с недоумением. — Лёля не «моя девушка». Никогда не была ей.
— Да-а? Правда?
То-то я смотрю… Димка вернулся под утро, что-то в полпятого уже, пьяный в хлам… Пальто не брал. Не холодный. Значит, из дому не выходил… Где мог быть? У неё…
Но не шибко довольный. Пьяный в пень. Укладывался — всё чего-то кряхтел… Не похоже, чтобы добился больших успехов. Хотя фиг его знает. Он обаятельный, когда хочет. Димон-то.
— И… что… вы думаете?.. — едва выдавил Фёдор.
— Думаю, — сказала Анна с ленцой, — думаю, трахнула бы она его, что ли.
Федя приоткрыл рот.
— Все бы и успокоились. Ему чего надо-то? Надо всем доказать, что он ещё ого-го… Ну и пусть напоследочки порезвится…
Вот у вас, Федечка, всё так красиво… так сложно… — никем не прерываемая, продолжила Анна, туша сигарету, вкручивая её в испод чугунных каминных щипцов, затем соскребая пепельный след и заворачивая окурок в фольгу. — А на самом-то деле, люди — такие простые животные…
И, очутившись рядом с креслом, в котором сидел совершенно ошалелый Федя — перегнулась через подлокотник и поцеловала его в ухо, слегка прихватив за мочку острыми зубками, и, прижавшись губами к его губам, запустила цепкие пальчики Фёдору в волосы и принялась эти волосы ерошить, наматывать и куда-то тянуть.
Фёдор хотел было встать ей навстречу — но ограничился тем, что кое-как обхватил её спину: когда она наклонилась, коротенький мягкий свитер задрался почти до лопаток, и под его ладонями оказалась обнажённая кожа.
Всё беспорядочно взбаламутилось у Фёдора в голове.
Подобное с ним иногда случалось и раньше. Фёдор не понимал бессловесных сигналов, которые женщины ему посылали, и чаще всего, не получив никакого ответа, женщины оставляли попытки сближения, но иногда шли дальше на собственный риск — и в этих случаях Фёдор переживал подобное внутреннее сотрясение: чувство, что с ним происходит что-то невероятное.
Всё дальнейшее — в данном случае, копошение цепких и грубоватых лапок — было менее важным: главным оставалось первое громовое эхо, как эхо удара…
Следующим — менее сильным — чувством была благодарность. Фёдор был благодарен всем (немногим) женщинам, которые у него «были», и всегда чувствовал себя обязанным им — хотя не вполне понимал, за что именно — и уж тем более неправильно понимали они…
Анна довольно чувствительно укусила его за губу.
Кроме «громового эха» и благодарности, в крутящемся, как в стиральной машине, сумбуре мелькала гордость: «Его — его! — выбрала взрослая и красивая женщина…»
Но был скованный страх от того, что войдут и увидят неправильное, нехорошее: потому что происходящее — при всей радости, неожиданности, благодарности, лестности, победительности — всё-таки ощущалось как нехорошее. Первый момент был прекрасен, а вот от всего последующего лучше было бы как-нибудь освободиться. Губы, целующие его, были ловкими и умелыми — но изо рта у Анны довольно сильно пахло табаком. Кожей головы Федя чувствовал острые ногти, когда его волосы собирали в горсть и тянули — это было слегка неприятно. Ладонями он ощущал прохладную влажность кожи, под кожей какие-то твёрдые кости… рёбра? Из V-образного выреза (её грудь оказалась совсем вплотную к его лицу, не защищённая ничем, кроме тонкого свитера) — из-под свитера сладко пахло духами и тёплым телом, но к этому запаху примешивался запах женщины намного, намного старше него… Вдруг он вспомнил морозный и снежный запах, каким пахла Лёля. В следующее же мгновение чужие губы отклеились от его губ, и Анна со вздохом выпрямилась:
— Бесполезно… Целую прекрасного мальчика… а думаю в это время о старом козле! Ах, как ты хорош, Федечка! — воскликнула она, сверкая глазами: — Весь чистенький! Так бы прямо и съела!
Фёдор почувствовал очень сильное облегчение. Всё самое лучшее произошло, и даже повод для гордости появился — а ничего неприятного не успело случиться.
Анна вынула из сумочки тюбик и помазала губы прозрачным кремом:
— Дура твоя эта Лялька, Лёлька… ей в тебя бы вцепиться…
Да не пережива-ай! Дура-дура, конечно, но на фига же ей старый козёл?
Хорошая девочка, молодая. Мясистенькая… Всё сложится!
VI. Рассказ о трех ранениях
В нашем городе есть такая промзона. И в районе промзоны кафе, известное место.
Туда пришли… назовём так, солидные люди. Сели поговорить. Кафе на это время закрыли.
Заходит туда молодой человек. Они ему говорят: погуляй. Не видишь, люди сидят? Потом придёшь поешь.
Он ушёл — а минут через двадцать-тридцать вернулся и всех расстрелял.
Оказалось, что он воевал в Афганистане. Коллекционировал огнестрельное оружие. И сам дома мастерил.
Двух мужчин привезли сюда к нам. Одного мы сразу взяли на операцию.
Особенность была в том, что револьвер этот, наган, — у него пуля была не обычная, семь шестьдесят две, а малокалиберная. А когда ранящий снаряд обладает высокой энергией кинетической, но малой массой, то, попадая в плотные ткани и ударяясь там о костные структуры, он своё направление изменяет. Получается раневой канал с неправильным направлением. И образуются большие пульсирующие полости раневые.
В данном случае эта пуля сначала попала в грудную клетку — потом ударилась в ребро — пробила диафрагму — вошла в брюшную полость, пробила печень в нескольких местах — потом ещё она пробила толстую кишку! — почку! — и ушла в итоге так глубоко к позвоночнику, что мы не вытащили её. Часов семь-восемь оперировали — но не вытащили. Пришлось этому мужчине удалять почку.
Он в итоге поправился — всё хорошо, всё нормально. Такой, действительно, серьёзный человек: следит за своим здоровьем, заботится…
Не всегда у нас это встречается, честно говоря. Наши люди обычно плохо относятся к своему здоровью.
Вот такой я могу привести пример.
Привезли мужчину в состоянии сильного алкогольного опьянения, с ножевым ранением в область сердца.
Очевидно, какие-то там вместе с ним выпивали — и нанесли ему это ранение. В поселке Радиоцентра, тут рядом по Горьковскому шоссе. Привезли его к нам, наверно, минут через сорок.
Мы его сразу, конечно, взяли в операционную.
Было очень тяжёлое проникающее ранение в сердце, очень больших размеров. Повреждён был левый желудочек.
Но самое интересное: когда мы начали зашивать — то есть когда сердечную ткань стали стягивать, — она начала расползаться, и образовался большой дефект. Из-за того, что у него миокард совершенно был, будем так говорить, нездоровый — из-за образа жизни, так далее — сердечная ткань у него никуда не годилась. Мы стягиваем — а она расползается, и мы ничего, практически, сделать не можем. Образуется очень большой дефект, где-то около пяти с половиной — шести сантиметров.