Чтение онлайн

В науке о гигиене мы сейчас все больше и больше приходим к преодолению чисто материалистического учения о здоровье. Мы начинаем понимать, что и наше физическое здоровье, и наша нервная система зависят прежде всего от животворной энергии духа, что их действительное восстановление исходит только от него и что все то, что вредит характеру в долговременной перспективе, никогда не будет способствовать нашему физическому здоровью. Придет время, когда такая психотерапия будет применяться и к учению о здоровье общественного организма. Когда мы поймем, что наша прежняя мудрость о «сохранении нации» как раз с точки зрения реальной политики была убогой и близорукой халтурой. Ведь и государство живет не только тем, чтобы «хватать и не пущать», а, в конечном счете, духовным и нравственным благородством всей своей политики, поддержкой, которую такая общая политика придает всем высшим решениям в жизни нации. Там же, где нравственные силы на большой сцене государственной политики предаются осмеянию, где они приносятся в жертву идолу ощутимого, сиюминутного успеха, где прирост обрабатываемых сельскохозяйственных площадей ставится выше роста правосознания граждан, вместо того чтобы всячески пестовать и поддерживать это чувство правосознания как драгоценный капитал и основу всего национального здоровья и способности к культурной жизни, там очень скоро приходит осознание того, что, как и во внутренней жизни нации, беспардонная жажда власти теряет последние остатки совести, а дух близорукого самоутверждения одерживает верх над глубокой реально-политической мудростью, сформулированной в словах: «Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» [17]

Отделить политику от нравственного закона – это то же самое, что попытаться отделить судоходство от мореведения (океанографии). Нравственные истины дают нам глубочайшую ориентировку на то, на чем держится сам фундамент человеческого сообщества. Кто хочет освободиться от этого, тот освобождает себя от самой реальности жизни и будет судим ею.

Бьёрнсон однажды очень верно сказал: «Я говорю тебе, что страна, взявшая то, что принадлежит другому, затачивает «фомку» вора, что она обостряет и без того жестокие слова начальника, что она поражает совесть в ее правах – как в семье, так и в обществе!»

Государство не такое простое живое существо, чтобы жить одними грубыми движениями инстинкта самосохранения, которые наше «реалистическое» искусство государственной деятельности рассматривает как верх предусмотрительной мудрости. Государственная организация целиком и полностью зависит от огромного фонда самоотверженной жертвенности, от силы морального сопротивления инстинктам и вожделениям, а в конце концов от того щепетильного чувства правосознания, подвигающего нас на то, чтобы уж лучше мы лишились всего, чем отняли у окружающих нас людей то, что принадлежит им. Только на таком фундаменте может крепко стоять все то невероятно сложное жизненное и трудовое сообщество, которое составляет структуру современного государства! И если какое-либо государство смогло бы прогнать всех своих соседей из их владений, у него недостало бы сил воспользоваться этим приобретением. Ведь на утончении совести зиждется и вся техническая, и хозяйственная деятельность. А то, что завоевывается за счет утончения совести, то парализует и умерщвляет глубинные производительные силы национальных трудовых достижений, повсеместно насаждая безответственное хищническое использование природных ресурсов, беззастенчивую жажду наживы и, в конце концов, гнилую жажду наслаждений. Так кончается неверие во Всемирный суд во Всемирной истории, так проявляется реальное значение неписаных законов!

Существует старая и полная глубокого смысла традиция возводить общественные здания из самых лучших материалов в самом возвышенном стиле как символы высшего достоинства и значения государственного сообщества. Когда же наконец в ум и совесть народов и их ответственных государственных мужей проникнет та истина, что и публичная политика великой страны не должна являться миру в формах, более низких и мелочных, а в более благородных и великодушных, нежели политика частной жизни? И что нет более важного «представительского долга» государства, чем делать все для того, чтобы все его акции и проявления становились поддержкой и своего рода рукоположением всех и каждого в величие характера, вместо того чтобы культом сиюминутного успеха вводить в заблуждение совесть человека!

Будем надеяться, что уже недалеко то время, когда великие культурные народы начнут выстраивать свое национальное самоутверждение возвышенными методами, вместо того чтобы использовать те мелочные средства, которые характерны для национальной политики страха, но никак не приличествуют подлинной политике власти и культуры. Это будет время, когда сильные нации наконец найдут в себе мужество стать великодушными, а настоящие политики возьмут на вооружение слова Гладстона, адресованные государственным деятелям: «То, что неверно с точки зрения морали, никак не может быть правильным и в политическом отношении!»

Рассмотрев абсолютное большинство современных профессий, мы поймем, особенно если принять во внимание непрерывную борьбу за существование, как много в них больших и малых соблазнов, как бессердечно они принуждают человека к тому, чтобы мало-помалу отказываться от своего лучшего «я», полностью подчиняясь ничего не стоящим условностям. Совершенно иначе дело обстоит с профессией воспитателя! Почти все требования, предъявляемые к этой профессии, вырывают человека из того мира, каков он на самом деле, в тот мир, каким он должен быть. Профессия воспитателя – постоянное, волнующее напоминание о том, что он должен обратиться к своему лучшему «я» и стать в высшей степени добросовестным человеком. Для не окончательно очерствевшего человеческого сердца дети – что постоянно звонящие пасхальные колокола, воскрешающие в человеке самые высокие порывы. Есть люди, тысячекратно хулившие правду. Но все же, когда на них смотрят детские глаза, они испытывают непреодолимое желание сознаться во всем, что они предавали и от чего отрекались. Да, мы видим, как часто даже закоренелые преступники впадают в ярость, видя зачатки порока в собственных детях. В них бессознательно просыпается желание хотя бы в своих детях вырасти над собой, преодолеть весь ужас их собственной жизни, загубленной неуправляемыми инстинктами!

Итак, величайшее благо профессии воспитателя состоит в том, что она делает нас более аккуратными во всех наших ежедневных привычках, осмотрительнее в словах и пробуждает лучшие намерения, вырывающие нас из внутреннего застоя.

Мы намеренно ставим это обратное действие профессии воспитателя на нас самих на первый план, потому что в наше время бурного развития педагогики слишком часто забывают, что наибольшего воспитательного эффекта можно добиться не прямым воздействием на подопечного, а опосредованным методом «самовоспитания воспитателя». Мы несравненно сильнее воздействуем на ребенка тем, что становимся лучше, работая над собой, чем тем, что мы ему говорим. Мы становимся организующей силой в этой жизни не тем, что запрещаем другим, а тем, что запрещаем себе!

Мать, преисполненная глубочайшей любви и заботы, часто спрашивает себя: что я могу сделать для моего дитя, как мне защитить его от силы внутренних и внешних искушений? И вот она погружается в раздумья или начинает читать книги по воспитанию. А между тем правильный ответ на ее вопрос вот каков: честно стремись к тому, чтобы сделать себя такой, каким должен стать твой ребенок. Лучшей защитой ему от власти искушения будет то, что ты сама каждый день в чем-то пожертвуешь своей мягкотелостью, своей нервозностью, своей страстью – пусть даже в чем-то совсем малом. Твое собственное, даже не сразу заметное преодоление самой себя будет самым сильным ангелом-хранителем твоего ребенка! Если ты не займешься этой работой по самовоспитанию, твое собственное ежедневное поведение будет в глазах ребенка опровергать и осмеивать все, что бы ты ему ни говорила! Ведь каждый акт преодоления себя пробуждает дремлющие в тебе самой высшие силы. Эти силы прольются благодатными лучами из твоих глаз, благословляя все твои слова глубочайшей правдивостью и красноречием!

Мы не можем воспитывать других, не отдав самих себя под водительство высшей правды, не освободившись от судорог высокомерия, от тирании мгновения, не требуя от себя с глубокой искренностью того, чем мы хотим осветить жизнь ребенка. Ибо сильнее всего мы воспитываем тем, что внутренне совершили сами. Надежнее и дольше всего на других действует не то, что мы придумали днем, а то, с чем нам удалось справиться бессонными ночами в нас самих. И то, чего мы действительно добились работой над собой, тут же отражается на нашем лице, интонациях нашего голоса. Мы становимся авторитетом для ребенка, привнося высшие принципы и идеалы прямо в юную душу. На первом занятии семинара для молодых учителей следует обратить их внимание на то, что нас с головой выдают наш голос и наше лицо: ведь в звучании наших голосов слышны вся слабость, грубость, трусость, которые мы себе когда-то позволили и которым все еще поддаемся. Каждое произнесенное нами слово сопровождается целым оркестром звуковых нюансов и неосознанной мимикой, причем эти звуковые нюансы, эта мимика зачастую опровергают то, что мы говорим, раскрывая пропасть между нашими учеными выкладками и нашей жизнью – пропасть, которую бессознательно никто не ощущает так глубоко, как бесконечно восприимчивая, широко раскрытая детская душа.

Говорят, художник Фра Ангелико всегда молился, прежде чем взяться за кисть, чтобы писать свои небесные образы. Насколько же больше нам нужно молиться, чтобы формировать живых людей. Как долго нам нужно очищаться от нашей скрытой в глубинах наших душ нечистоты, чтобы пробудить в ребенке скрытую в глубине его души чистоту, как нужно нам концентрироваться, соединяясь с Божественной истиной, чтобы наше слово упало как зернышко в Божественную почву юного сердца!

Многие воспитатели ломают голову в поисках лучшего средства от детской лжи, забывая, к сожалению, о первейшем и важнейшем средстве, а именно, самим взять собственные ежедневные высказывания под самый строгий контроль. И, может быть, тогда они к ужасу своему не раз заметят, что они, конечно, не лжецы, но гораздо чаще, чем сами предполагают, позволяют себе неправдивые или полуправдивые высказывания, которые дети подмечают гораздо острее, чем принято думать.

И тогда, как бы сладкоречиво они ни превозносили истину, ребенок все равно будет слышать диссонанс, привыкая к тому, что все высокие истины восхваляются только в парадных речах, а на практике все совершенно иначе.

То, что называют собственно характером, глубже всего формируется тем, что воспитатель начинает понимать, что такое «характер» на самом деле и чего стоит нам выдержать характер в суете жизни. Оставаясь непоколебимо порядочными именно в самых мелких вещах и не ища себе выгод в ущерб благородному образу мыслей, мы тем самым и в ребенке пробуждаем сознание того, что в жизни есть нечто большее, нежели чем «брать больше и тащить дальше».