Чтение онлайн

– А что, собственно, пока?

Это он произнес почти вслух.

И вдруг опять нарвался на голос своего попутчика, о котором чуть было не забыл.

– А знаете, – начал тот, – почему назвали Качалино?

Горький не ответил.

– Тут история еще смешнее, чем в Филоново.

– Чем же? – вяловато поинтересовался Алексей Максимович, так и не выйдя до конца из воспоминаний.

– Говорят, сломался на станции локомотив у поезда, который вез в Царицын какой-то знатный зверинец.

Горький заметил, что к их разговору пристроилось несколько любопытных глаз. Не ушей, а именно глаз. Потому как все смотрели на говорильца так, словно собирались на всю жизнь запечатлеть его образ.

– Ну всех, какие были помельче, зверей в бычьи и лошадиные фургоны попосадили, – продолжил рассказчик, – а для слона не нашлось надежного ездева.

Горький про себя отметил это слово – «ездево». Надо в дальнейшем его использовать.

Конечно же в прямой речи.

– И только звери укатили не на вороных, так на тощих, – повел свой сказ дальше попутчик, – как слон, оставшись в одиночестве, взбунтовался. Стал все вокруг себя бить и уничтожать. А дрессировщики-то все уехали.

Первой охнула какая-то баба из слушателей-глядельцев:

– Беда-то какая!

– Из всей обслуги только пьяный сторож остался, – продолжил рассказчик. – Разбудили сторожа. «Как сладить со слоном? – спрашивают. Он им отвечает: «Бутылку поставите, скажу». Ну, сбегали за поллитровкой. «Вы кругляши ему покачайте», – сказал сторож и, выпив, тут же уснул.

Кто-то громко чихнул. И мужичок-говоряшка на минуту умолк.

– Ну что у слона за кругляши? – спросила баба.

– Таким вопросом задались тогда многие, – подхватил рассказчик, – и кроме тех, что между задних ног болтались, других не углядели.

– Ну и что? – спросил старичок с золотушным ухом.

– С опаской, но начали качать.

– А-а! – это опять баба.

– Успокоился слон.

– Страх-то какой! – сказала все время молчащая старуха.

– Больше срам, – подвторил ей дед.

– Но смешнее было другое, – заключил рассказчик. – Когда вернулись за слоном дрессировщики, то объяснили, что перед мордой слона надо было вертеть такими специальными цветными кругляшами.

– И сколько они ему эту самую малину качали? – спросил все тот же золотушный дедок.

– Трое суток. На переменках вся станция работала. Вот тогда и пошло – Качалино.

Вроде смешно, но ни одной улыбки с собой никто не унес.

И тогда рассказчик сказал:

– А про Горького говорят, что бабник он несусветный.

Алексей Максимович хмыкнул.

– Прямо на ходу их всех к грешному лику причислят.

– Это как же? – спросил Горький.

– По-интеллигентному так говорит: «Вы хотите в узком кругу запечатлеть ваш широкий профиль?»

– И – что?

– Многие соглашаются. Хотя порой бывает он беспардонен до крайности. Вот это на вопрос: «Вы – Горький!», какой-то даже сказал: «Попробуйте, узнаете!»

Алексей Максимович крякнул.

Вот уж впрямь: на чужой роток не накинешь платок. Точно! Рот у рассказчика действительно маленький. Настоящий – роток.

«Если в чьей-то судьбе есть отдушина, чтобы подышать вечностью, только не в моей».

Это Сталин написал в пору, когда еще не знал, что когда-то станет тем, кем сделался теперь, и его будут буквально корежить проблемы власти и совести. Вот только что отошло в историю так называемое «Шахтинское дело». И некоторые ликующие потирают руки: «Мы же говорили, узурпатор».

Действительно, процесс получился громкий, – пятьдесят три инженера и техника на скамье подсудимых. И извечный русский вопрос – за что? Ну тут надо поинтересоваться кто они?

В прошлом, конечно, это были не те, кто с радостью восприняли революцию.

Но, как говорится, деваться некуда. Народ победил, и они пошли в услужение народу.

Сталин понимает их состояние.

Особенно одного из них, который писал стихи в виде дневника, что ли.

Отныне поневолеСебе былому мщу,Зову к вселенной боли,Где быть царем хочу.

Ну что же, скромное желание.

Но его бесит одержимость тех, кто вместе с ним ушел под землю.

Кто, вообще-то, понятия не имел о горном деле и отбойный молоток видел впервые.

Вот как он пишет о простых шахтерах:

Они орут в забое, воют,Мотор шаляпински поет.Они затем планету роют,Чтоб вгрызться в прошлое мое.

И нет в этом инженере никакой заблужденности.

Он просто и осознанно вредил. По-научному, саботажничал. И – исповедался. В стихах.

А над забоем-то,А над забоемНебо-то вновь голубое,Святое.

Ну всмотрись в него, в это небо, и ощути себя обыкновенным грешником земли. Без амбиций и без комплексов. И не надо раскаяний.

Начни просто и буднично делать свое шахтерское дело, тогда оно не примет признаки, чтобы назваться уголовным. Но…

Мне чувства верить перестали,И я бесчувственен, как пень.А он им бес, товарищ Сталин,Факир на час и Бог – на день.

Ну зачем он ему, сердечному, нужен? Да с таким крамольным определением.

Даже если он не даст приобщить эти стихи к уголовному делу, там всего прочего будет достаточно, чтобы продолжить свой путь к вселенской правде с дыркой в голове.

Ребята сейчас в правосудии суровые. Ни юмора, ни поэзии не понимают.

Вот это ему рассказали, как одесский еврей сказал какому-то поверенному зауряднику от власти:

«Возьми мой член и пойди за угол застрелись!»

Ну, может, за это тот дал бы только оплеуху.

Но тот еще присловие сотворил: «И не говори, где взял оружие».

Вот этого уже было достаточно, чтобы найти, что у него плоскостопие на руках.

Изучая «Шахтинское дело», Сталин думал, однако, о другом.

Почему те самые органы, которые обязаны бдить, ждали, когда мелкие агенты саботажа сольются в большую группку, которая и потянула на целое уголовное дело.

Ведь можно было найти, кто, например, написал на щите объявление: «Шахтер – это тот, кто по большей части роет яму себе».