Чтение онлайн

И она рассказала свою родословную, которую, кстати, знает чуть ли не на пять колен.

– А говорят, – гудел Горький, – что мы Иваны, не помнящие родства.

– К сожалению, – посерьезнела Оля, – есть и такие. У нас в классе обучается, – она смутилась и поправилась: – учится некто Боровков, который не знает даже отчества своей матери.

И после этих слов Горький понял, почему по отношению к Боровкову у нее вылетело слово «обучается».

В нем действительно что-то неинтеллигентное, даже кондовое.

Впрочем, когда «гонка с пристрастием», как назвал кто-то его бесконечные встречи, все же иссякла, Алексей Максимович всерьез подумал, что Ольга подсказала ему прямо-таки классический выход. Потому как с самого утра у подъезда его дома толклись любопытные и газетчики.

Да и, видимо, те, кто его, пусть и негласно, но охраняли. Ведь все же знаменитость. Как везде любят подчеркивать, что друг Ленина. Словно его собственная известность не имеет статуса безоговорочности.

И все же поднялся с постели Алексей Максимович почти вяло и со словами: «Ну что ж, проверим» – стал рассматривать свое лицо в зеркало.

– Кто-то из сметливцев сказал, – произнес он своему отражению, – «в каждом из нас немного артист и очень много дурак». А, может, этот афоризм принадлежит мне? И он расхохотался.

Проверка была классической.

– Милейший! – обратился некий бородатый старик к милиционеру, огинающемуся возле дома Горького. – Который сейчас час?

Блюститель порядка глянул сперва за обшлаг, потом на солнце и только после этого ответил:

– Половина одиннадцатого, – но потом более стеснительно уточнил, – примерно.

Так Горький, как он считал, неузнанным покинул свое обиталище.

Для начала решил посидеть на скамейке в скверике.

Пригляделся к двоим старичкам. Те, изогнувшись, потому как скамья была с грядушкой, играли в шашки.

– Слышал, – сказал тот, что играл белыми, видимо, ожидая, что рядом умостится именно он, Алексей Максимович, – Горький из Италии приехал.

– Опять учить как жить? – спросил тот, у кого были черные шашки, и вдруг зачастил: – Откуда он такой гнусноты в своих рассказах понахватал? Ни одного героя нет, чтобы он был на человека похож.

– А какова девка в рассказе «Двадцать шесть и одна»? А? Во! А ты говоришь…

К играющим подбежал какой-то малыш и поместил посередине доски четвертинку кирпича.

– Пойдем! – сказал тот, кто играл за черных. – Это уже теперь конец.

И – точно. Мальчишка сметал на доске все шашки.

– Ты вот его подергай за бороду, – озлел тот, у кого были белые шашки, и кивнул в сторону Горького.

Алексей Максимович стремительно поднялся. Подобное не входило в его планы.

Остальные скамейки были заняты, потому он тут же покинул сквер.

Зашел в столовую.

– У вас чайку можно попить?

– Отпускаем только комплексные обеды, – сказала здоровущая, так и просящаяся на рекламу обжорства, деваха.

– Значит, отдельно чаю нету?

Она повернулась к нему спиной.

И вдруг, откуда-то из открытой двери прополз на четвереньках сквозняк, нанесло тем самым запахом клозета, которым встретила его Москва.

И он побрел дальше.

– Вы хотели киш-миш промыть, – догнал его дедок в тюбетейке. И не дождавшись ответа, посоветовал: – Это вот за углом. Но не ходите через двор.

– Почему? – спросил Горький.

– Там – Поэт. Он вам жизни не даст.

Но он все же пошел через двор.

Если вы на свой аршинНикого не мерите,То пойдет вам крепдешин,Извольте, примерьте.

Некто протянул ему дырявую половую тряпку.

Не устроил тот товар,То другой в ходу.Он зовется – Божий дарИ у всех в ходу.

И мужик в пригоршни поднес к нему пяток яиц.

Поэта шуганула тетка с зембелем.

– Что, – спросила, – проходу не дает?

Горький в ответ что-то хрюкнул.

– С детства это у него. И некоторые на нем наживаются.

– Каким же образом? – поинтересовался Алексей Максимович.

– Записывают его белиберду, а потом выдают за свое.

– Неужели это возможно?

– Еще как. Ведь он же не помнит, чего говорит.

И ворчливо добавила явно ранее слышимое:

– Рифмогон.

Чайная действительно была за углом.

И не просто была, но и скучала.

В аналогичном состоянии пребывали и те, кто ее обслуживал.

На столах сонно паслись мухи.

– Фрося! – крикнула невидимая Горьким женщина. – Иди, кого-то черт принес.

Фрося оказалась белокурой девушкой в цветастом переднике.

– Кажется, вы у нас первый раз? – спросила она.

– Вы – наблюдательны, – буркнул он, зарядив себя на переживание очередной неприятности.

Но ничего этого не случилось. Чай был свежий и душистый. Фрося общительной и улыбчивой. И ниоткуда не тянуло клозетом.

– А что же у вас так мало народа? – спросил Горький.

– Лето, – ответила Фрося. – Зимой к нам даже очередь бывает.

Чайную он покинул с тем благодушием, с которым начинают новую жизнь.

Только каким-то послевкусным, что ли, стоял тот самый вульгарный голос неведомой бабы, что его в чайную принес не иначе, как черт.

А Фрося была, что называется, ангелом.

И книгу о России он, видимо, начнет с описания вот такой чайной.

Только, конечно, в мороз, когда сюда, чтобы попасть, надо вытоптать не один сугроб.

Больше в тот день ничего интересного не было.

Правда, за исключением случая, что произошел на Яузе.

Там, мужики, под руководством двух милиционеров, ныряли и перетягивали речку сетями.

– Что это они делают? – спросил он одну женщину.

– Утопыша вылавливают, – ответила она.

А зевак становилось все больше и больше.

И тогда Алексей Максимович, отошел несколько в сторону, где на скамейке одиноко сидел какой-то человек.

– Чего, – спросил незнакомец, – надоело смотреть на этот мартышкин труд?