Чтение онлайн

Дух только перевел в Мавзолее Ленина. Даже, кажется, покаялся, что не выбрался приехать в самые скорбные для страны дни.

Но он знал, что вождь, а сейчас именно лежал перед ним вождь мирового пролетариата, его конечно же простил бы.

Недаром же он так истово уговаривал его уехать из страны, когда она вся исходила неустроенностью и разрухой.

По вечерам Алексей Максимович силился записывать впечатления, которые посетили его за день. Но на это уже не было сил. Откладывал назавтра.

А приходящий новый день приносил новую череду интересных встреч и откровений.

И Горький пафосно воскликнул:

– Вот это жизнь!

И засыпал без сновидений.

Он вздрогнул во сне, хотя не понял от чего. Видение никакое его не преследовало. Боли нигде не чувствовалось. И даже обычного хлюпотения в легких, перед тем как созреет кашель, не было. Но вздрог был.

Он полежал немного с закрытыми глазами, потом медленно стал приоткрывать их.

В окне уютилась смуглая заря.

И вовсю «разорялся», как сказали бы раньше ребятишки, воробей.

Воробьи, наверное, просыпаются первыми из птиц. Потому, видимо, короткий сон и называют воробьиным.

– Чик-чирик, – передразнил он воробья, – я людей будить привык.

С хрустом в челюстях зевнулось. Глаза сами собой слезились, и Горькому не то что во сне, а картинами яркой памяти, привиделся вчерашний день.

Сперва была встреча с рабочими.

И один из них – волохатый такой – спросил:

– А трудно русскому жить за границей?

Вроде ничем особенным не озадачил.

А душа отчего-то запрыгала. Как малыш, который не может дотянуться до окна, чтобы увидеть, что творится там, на воле.

Что ответил, уже не помнит. Кажется, не вышел за рамки банальности.

И вдруг пожилая женщина произнесла:

– А я каждый вечер молюсь за эмигрантов.

Наступила неловкая тишина.

Скрипнул протез у старика-безножника.

– Но ведь Бога нет! – вскричал волохатый.

– Все равно молюсь, – твердила тетка.

И он понял, что требуется его вмешательство, и сказал:

– Пройдитесь катком по цветку.

– И – хана ему, – сказал кто-то.

– Да вот не всегда так, – не согласился Алексей Максимович. – Лепестки опадут, стебелек сломается, словом, исчезнет краса, а корень-то останется.

Вот с цветком и можно сравнить религию. Слишком она въелась в судьбу народа.

Женщина сидела, потупясь.

– И вас никто не казнит, что вы верующая. Это дело сугубо личное. Можно сказать, интимное.

– А зачем священников изничтожаете и церкви рушите?

Женщину вывели под руки.

– Зря вы это сделали, – сказал Горький. – С религией надо бороться иным способом.

– Каким? – спросил волохатый.

И вдруг в проеме дверей возникла все та же женщина.

– Когда их убивали, – закричала, – они просили Бога, чтобы простил их душегубцев, ибо они не ведают, что творят.

– Вот с кем приходится работать, – застенчиво произнес райкомовец, который, собственно, и привел его на завод.

Ничего особенного вроде не случилось. А душу стало жевать некое неудовлетворение собой.

Словно это не женщина, а он сам наговорил всем этого всего непотребного. А завтра ему встречаться с этими людьми.

И он слышал где-то в глубине толпы, которая пришла на встречу с ним такую фразу:

– Она говорит так, как вроде уже рассчиталась от нас.

После рабочих побывал он у красноармейцев. Там вопросов не задавали. Слушали как-то неподвижно. На шутки не реагировали совсем.

Лишь в самом конце один из малокалиберных командиров сказал:

– Вот, наверно, где нужна дисциплина, – это в писательстве.

И этим спас всю встречу. Ибо Алексей Максимович долго и обстоятельно рассказывал, как он работает над своими книгами, и что, действительно, лодырям в литературе делать нечего.

Последними в тот день были школьники. Они приветствовали Горького шумно и добросовестно.

И вот там-то и произошло то, что, он считает, было главным в тот день.

Одна девочка, видимо по наущению учителей, спросила:

– А вы напишите книгу о нашей стране?

Он долго и нудно объяснял ей, что не является иностранным писателем, что Советская Россия не только его родина, но он и ее гражданин.

И, естественно, его долг рассказать о тех преобразованиях, которые постигли Россию.

Он так и сказал «постигли». И уже через минуту раскаялся в этом. Потому как один умненький пятиклашка произнес:

– А я думал, что постигнуть может только горе.

И опять он стал выдираться из ситуации, как рыба, что выпутывается из сети!

И там же – на этот раз умненькая отличница-выпускница поинтересовалась:

– А как же вы будете писать, когда совершенно не знаете нашей жизни?

Это был «удар», после которого сперва встают на четвереньки, чтобы получить что-то аналогичное в зад. Но девочка не зря была отличницей, потому тут же предложила выход:

– То, что вас все знают, будет вам мешать на каждом шагу. Попробуйте изменить внешность.

– Точно! – подхватил первый умненький мальчик. – И мы напишем сочинение: «Как я узнал Горького».

И вот сейчас, полупроснувшись, Алексей Максимович думает как раз о том, что ему приготовила его вчерашняя собеседница.

И тут он не оговорился.

После встречи он долго разговаривал с этой девушкой. Естественно, комсомолкой. Конечно же отличницей.

И, как нетрудно догадаться, руководителем школьного драмкружка. Звали ее Олей. И фамилия у нее была Оленина.

– Некоторые, – пооткровенничала она, – пытают, не псевдоним ли это у меня. Чтобы – по звуку – стоять поближе к Ленину. Но это не так.