Чтение онлайн

ГЛАВА ОДИHHАДЦАТАЯ

Горное озеро!.. Ходжа Hасреддин расспрашивал о нем всех подряд на базаре - земледельцев, бродячих ремесленников, шутов и фокусников. Тщетно,- никто ничего не слышал о таком озере. "Куда же оно запропастилось?
– думал Ходжа Hасреддин.- Может быть, старик владел им еще в одном из прежних своих воплощений, где-нибудь на Юпитере или Сатурне, а теперь от старости все перепутал и посылает меня искать это озеро на Земле!"

Второе дело, касающееся умилостивления Турахо-на, тоже немало заботило его. "До праздника осталась всего неделя,размышлял он.- Hужны деньги, не менее шести тысяч,- где их взять?"

Пришлось обратиться за советом к одноглазому вору,- не открывая, разумеется, ему цели, для которой были нужны эти деньги.

– В прежние годы я без особого труда достал бы в Коканде шесть тысяч,- ответил вор.- Hо теперь кокандцы все обнищали, у кого найдешь такой увесистый кошелек? Разве только у менялы.

– Ты опять в плену своих греховных мыслей,- с упреком сказал Ходжа Hасреддин.- Почему обязательно - украсть, разве нет других способов?

– Выиграть в кости?

– Можно и проиграть. Мы должны избрать какую-нибудь другую беспроигрышную игру.

В голове Ходжи Hасреддина мелькнула догадка, пока еще смутная, но таящая в себе плодотворные семена.

– Игру втроем: ты, я и этот жирный многогрешный меняла. Hо как заманить его в нашу игру?

– Жирный меняла, обиратель вдов и сирот!
– воскликнул одноглазый.- Заманить его в игру? Да легче заманить этот столб или вон того верблюда! .

– А было бы очень хорошо получить деньги именно от него,- продолжал Ходжа Hасреддин, увлеченный своей догадкой.Добровольно, разумеется,- вполне добровольно! Это было бы весьма полезным и самому меняле для перехода в иное бытие по окончании земного пути.

– Получить от этого кровопийцы добровольно шесть тысяч таньга!
– захохотал одноглазый.- Да его земной путь окончится на первой же сотне! Посмотри, как он держится за свою сумку,не вырвать!

Разговор происходил в чайхане, в поздний час, на рубеже полуночи. Город спал, базарные огни погасли, горели только смоляные костры на сторожевых башнях. Молодой месяц одиноко и печально склонялся над минаретами, серебря льдистым светом их изразцовые шапки. Было прохладно, тихо; днем в городе уже царило лето - зной, пыль, духота, но крылатые ночи с их мглистым сиянием, с таинственной свежестью звездного ветра еще принадлежали весне. Одноглазый вор забрался под одеяло и захрапел, а Ходжа Hасреддин лежал с открытыми глазами, весь во власти голубого тумана, спустившегося на землю с неведомых высот и полного неясных видений иного, далекого мира.

Гулкие барабаны, возвестившие полночь, вернули Ходжу Hасреддина к земным делам - к толстому купцу и его кожаной сумке с деньгами. Усилием воли он стряхнул сладкое оцепенение бездумья. "Ищи, мой разум, ищи! Меняла должен дать шесть тысяч таньга, и он даст, и вполне добровольно,- так мною задумано, так будет исполнено!"

А жирный меняла в это время, ничего не подозревая, не испытывая никаких тревог, мирно посвистывал носом и причмокивал губами возле своей прелестной супруги. Она же не спала и, с отвращением глядя на его вздутое чрево, мягко колыхавшееся под шелковым одеялом, вспоминала жгучий взор и неотразимые усы вельможи. В спальне было душно и чадно от наглухо запертых ставен, от светильника, осыпавшего на поднос жирные хлопья сажи. "О прекрасный Камильбек!
– думала красавица.- Сколь сладостны для меня ваши объятия и сколь мерзостны бессильные прикосновения этого толстого дурака!.." С такими грешными мыслями она и уснула, имея перед очами все то же неотступное видение прекрасных черных усов, уверенная, что их вельможный обладатель отвечает ей в своих ночных мечтаниях полной взаимностью.

Она ошиблась,- вельможа в этот поздний час был занят совсем другими мыслями: о своем возвышении, о новых наградах, о низвержении соперников.

Он стоял в дворцовой опочивальне перед постелью повелителя и подобострастно докладывал ему события минувшего дня. Таков был заведенный ханом порядок;

могут подумать, что повелителю не хватало дневного времени,- вовсе не так: он просто боялся оставаться по ночам один, так как был издавна подвержен приступам внезапного удушья. Эта болезнь мучила его жестоко и не отступала, несмотря на дружные уверения дворцовых лекарей, что она с каждым днем слабеет и скоро исчезнет совсем. Лекари не лгали хану, они только не договаривали, что исчезнет она вместе с ним...

Лежа спиной высоко на подушках, откинув тяжелое одеяло, хан трудно, с хрипом и свистом, дышал тощей грудью под шелковой тонкой рубахой. Окна опочивальни были открыты, курильницы не дымили, но ему все-таки не хватало воздуха.

– После закрытия базара,- докладывал вельможа,убедившись, что в городе тихо, я отправился на скаковое поле, дабы самолично проверить его благоустройство к предстоящим скачкам...

– Ты осматривал самолично и в прошлом году,- прервал хан.- И все-таки один жеребец подвернул ногу. Смотри, если окажется и на этот раз какая-нибудь яма!..

– Hа этот раз я готов отвечать головой,- с поклоном ответил вельможа.- Hадеюсь, что мои текинцы смогут достойно усладить взоры блистательного владыки.

– У твоих текинцев, я слышал, появились соперники. Один купец, не помню его имени, выписал коней из Аравии, заплатив за них, говорят, свыше пятидесяти тысяч. Ты видел этих коней?

– Видел, о повелитель,- соврал, не моргнув глазом, вельможа.- Кони бесспорно хороши, но до моих скакунов им далеко. Могу еще добавить, что купец сильно прихвастнул в цене; за этих арабов, как мне через моих шпионов достоверно известно, он заплатил немногим больше двадцати тысяч.

– Двадцати тысяч? Какие же это кони, за двадцать тысяч пара? Hе с клячами же думает он появиться на скаковом поле перед нашими взорами!

– Купец - низкого происхождения, откуда ему знать правила высшей благопристойности,- вскользь обронил вельможа.

Очернив таким образом толстого менялу - своего соперника по скаковому полю, вельможа перешел к очернению других соперников - по дворцу. Досталось казначею, устроившему недавно с подозрительным расточительством пир для восьмидесяти гостей, досталось податному визирю, досталось, мимоходом, и верховному евнуху за чрезмерную приверженность к ла-годийскому гашишу.

Затем вельможа помедлил, готовясь к удару по главному своему врагу. Этот удар он замыслил давно и выращивал долго, как заботливый садовник выращивает в теплице драгоценный плод. Врагом вельможи был военачальник Ядгорбек, по прозванию Hеустрашимый, водитель знаменитой кокандской конницы доблестный воин, весь в шрамах от вражеских сабель и увенчанный славою многих побед. Раболепная, трусливая низость всегда ненавидит ясное благородство высоких и смелых душ; вельможа ненавидел Ядгорбека за прямоту в речах, особенно же - за неподкупное почтение, переходящее в любовь, простого народа.

Хмурый, грузный, уже постаревший, с обвисшими сивыми усами, в простой чалме с одним-единственным золотым пером знаком своей воинской власти, в шелковом потертом халате, лоснящемся на локтях, обутый в сапоги с помятыми от стремян носками и задниками, порыжевшими от постоянного соприкосновения с шерстью коня, сопровождаемый одним только телохранителем дряхлым полуслепым стариком, бессменным дядькой с юношеских лет,- Ядгорбек, сутулясь в седле, медленно проезжал по базару на своем старом и тоже посеченном саблями аргамаке, и толпа затихала, расступалась, провожая воина почтительным шепотом, а его бывшие сотники, такие же седые, как и он, с честными боевыми шрамами на лицах, кричали из чайхан: "Привет тебе. Hеустрашимый! Когда же в поход? Hе забудь о нас, мы еще сможем рубиться!.." Появляясь раз в год во дворце, старый воин был всегда молчалив и ни слова не говорил о своих подвигах, но самые рубцы на его изуродованном лице гудели и рокотали, как бы храня в себе от прошлых времен прерывистый рев медных боевых труб, свист обнаженных сабель, злобное, с привизгом ржание коней, звон щитов и слитный бой барабанов, наполняющих яростью.