Чтение онлайн

Могут ли эти циклы выродиться в некую совершенную, неизменную форму отношений между людьми, которую могли бы признать как перманентный Золотой Век совершенства людей. Пессимисты эту возможность отрицают утверждая, что только смерть совершенна своей неизменностью. Оптимисты верят в такую возможность.

I-2-1. Всему своё время

Со школьной скамьи зазубрили, что идеи движут историю. Идеи творят люди. Декарт является всеми признанным революционером, формализовавшим удивительное представление о разуме и изменившим наше видение мира. Его современник кардинал Ришелье претворял в жизнь дедуктивные идеи Декарта до того, как последний стал ими с людьми делиться. П. Волкова полагала ("Мост через бездну", т. 6), что именно Ришелье своими рациональными реформами спас Францию от распада. Некоторые историки утверждают, что Декарт заимствовал многие идеи у Ришелье, [32]. Но и в иезуитах можно видеть предтечу обоих. И так далее назад в прошлое. Как видим, Декарт не стоял у истока этого исторического потока, который, зародившийся, возможно, ещё в "бочке Диогена", двоясь и сливаясь с другими струями потока мирового сознания, на глазах Декарта уже расширился до достаточно полноводного течения. В XVI веке европейское общество стало столь динамичным, и его структура, удерживаемая инерционными канонами религиозной веры, как и монархическими традициями, оказалась неспособной контролировать его массо-энерго обмен. Тут для эффективного управления нужно было нечто более подвижное. И этим более подвижным оказался беспокойный и спекулятивный разум. Революционная роль Декарта заключалась в том, что он осознал суть этого течения и формализовал его в поразительно инвариантной форме, составив прекрасную рекламу этой компоненте структуры Природы.

Бейтсон был убеждён, что эволюции людских сообществ или их мышлению неоткуда взяться, кроме как из случайного. Он утверждал, что "этим случайным являются гении, которые движут историю. Разговоры о том, что не имеет значения какой именно индивидуум послужил зародышем для изменения, это просто чушь, марксистская. Если бы не Дарвин, а Уоллес, у нас была бы совсем другая теория эволюции. Кибернетическое движение могло бы начаться на 100 лет раньше." [8].

Не стоит так уж ограничивать умственные способности и свободную волю людей. Всё таки они довольно быстро покинули идею божественного происхождения природы и восприняли идею Дарвина. Дарвин с его идеей конечно мог бы появиться раньше, но не исключено, что закончил бы свою жизнь на костре, войдя в историю лишь как невинная жертва произвола инквизиции. Это и многое другое наводит на мысль, что всему своё время. Мудрецы древнего Китая учили: если благородный человек нашёл своё время, он идёт вперёд; если же он своего времени не нашёл, то уходит и не мешает сорной траве накопляться.

(Раздел 1). Осмелюсь высказать еретическую мысль: идея Дарвина нашла популярность не потому что она верна, а потому что явилась подходящей формой исполнения социального заказа его времени. Люди наступающей эпохи разума хотели видеть Природу как кладовую, а Человека - хозяином в ней. Захотели, ... и появился Дарвин. Нужен социальный заказ, а нужный гений ("злой или добрый") найдётся!

Всю эллинскую цивилизацию и весь эллинизированный Рим пронизывает убеждение, что необходим большой слой рабского населения для того, чтобы пространство цивилизации могло расширяться, поскольку в ту эпоху цивилизованное общество не было способно само себя содержать. Убеждение, что сложная городская цивилизация требует базы в виде рабства, "было распространено в форме практических предпосылок и в форме верований: быть цивилизованным означало быть рабовладельцем". Веками позже на рабском труде основывалась свобода жителей Голландии, Великобритании, Германии, т.е. тех стран, которые внесли основной вклад в развитие мировой цивилизации. И только лишь в конце девятнадцатого века рабовладение стало отождествляться с преступлением. Этот долгий путь от рабства к свободе подробно описал А. Уайтхед в работе "Приключения идей". (A. Whitehead. Cambridgе Univ. Press, 1964). [59].

(Раздел 2). Столкновение двух несовместимых убеждений в необходимости рабства и в его аморальности, определяло накал духовной жизни Запада. Долгий путь блужданий в пространстве-времени Европы при множестве случайных обстоятельств, в конце концов, привел мир к полной индивидуальной свободе - рабство везде стало приравниваться к преступлению.

В качестве альтернативного пути развития цивилизаций Уайтхед привёл Карфаген. "Карфагеняне были великой цивилизованной торговой нацией. Они по своему происхождению принадлежали к одному из великих прогрессивных народов человечества: вели торговлю с народами Сирии, их торговые связи распространялись через Средиземноморье до берегов Атлантики в Европе и до оловянных копей Корнуолла в Англии. Они совершали путешествия вокруг Африки и управляли Испанией, Сицилией и Северной Африкой. Однако в те времена, когда Платон размышлял над своими идеями, этот великий народ имел такое представление о высших силах универсума, что признавал жертвоприношение детей Молоху ради сохранения своих обычаев. Совершенствование общего понимания сделало невозможным такое варварство для современных цивилизаций". (Уайтхед).

Бесспорно, поток сознания гуманизма оказывал большое влияние на ход исторических событий, смягчая болезненность процессов отказа от традиции рабовладения. Но все же нельзя отрицать, что вопрос о правах человека разрешился не столько следованием этическим мотивам, сколько экономическим, вызываемым нуждами технического прогресса, требовавшего вовлечения широких народных масс в науку и производство. Ещё в древности афинский раб вовсе не был тем закованным в цепи, клеймённым и сеченным горемыкой, каким его изображают картинки школьных учебников. "Может быть, будут удивляться, что позволяют рабам жить в роскоши, а некоторым даже пользоваться великолепием, но этот обычай, однако, имеет свой смысл. В стране, где флот требует значительных расходов, пришлось жалеть рабов, даже позволять им вести вольную жизнь, если хотели получить обратно плоды их трудов", - писал в начале IV века до н.э. Ксенофонт. "Свободу слова вы считаете настолько общим достоянием всех живущих в государстве, - обращался к своим согражданам Демосфен, - что распространили её на иностранцев и на рабов, и часто можно увидеть у нас рабов, которые

с б'oльшей свободой высказывают то, что им хочется, чем свободные граждане".

Уайтхед не развил концепцию Молоха как высшего демиурга, - этой аллегории идеи провиденциализма. Как отмечалось выше, дух Молоха витал над цивилизованной Европой даже в начале прошлого столетия. Все войны затевались и затеваются агрессорами ради сохранения ими своей цивилизации, приобретая рабов в прямом или переносном смысле. Многие американцы не понимают причин нападения США на Ирак, принёсшего в жертву Молоху около 200 тысяч мирных жителей этой страны и более 10 тысяч жителей Америки. Но когда им намекают на связь этой войны с нефтью, многие молчаливо удовлетворяются таким пояснением, как удовлетворялись наши предки необходимостью и естественностью рабства легального. Можно принять в качестве оправдания былого рабства его необходимость как средство самообеспечения государств, о чём говорил Уайтхед. Но в настоящее время такое оправдание рабства критики не выдерживает. Как видим, дух Молоха не изжит и в наше время свободы и демократии. Более того, он крепнет, свидетельством чего является военная доктрина госсекретаря США Колин Пауэлла (Colin Pawell) 2011 года о ведении военных действий "без потерь с нашей стороны". Добровольно продавшихся в рабство китайцев, въетнамцев, ... понуждаемых к тому острой нуждой, признают свободными гражданами, сделавшими свой свободный выбор.

Анализируемая работа Уайтхеда была бы более доверительной, если бы её автор хотя бы мимоходом упомянул Византию. В отличие от Рима, ментальность Византии можно охарактеризовать одним словом - одухотворённость. Впервые в истории, приняв теорию естественного права, согласно которой от природы все люди равны, Византия признали рабство противоречащим человеческой природе. Во внешней политике Византия старалась избегать применение военной силы, предпочитая дипломатию. К основной особенности византийской культуры следует отнести её открытость многообразным культурным влияниям извне, как и впитываемым изнутри из культуры полиэтнического населения империи, придав эстетике византийского общества "взволнованную одухотворённость и филигранные формы философского спиритуализма". Всё это многообразие удерживалось, как единое целое, преданностью идее империи, как авторитарной державы. В основе её экономического процветания лежало общественно-политическое единство. Культурная жизнь населения была столь же активна и красочна, как и в Риме, но значительно более одухотворённой. (Культура Византии. IV - VII в.Наука. М. 1984).

Позже подвижность общества столь возросла, а права были до того уравнены, т. е. первоначально жёсткие границы его светских структурных элементов, унаследованные у римской государственной традиции, но с весьма нечёткими либеральными границами её церковных иерархий, стали настолько размытыми, что простые мясники, торговцы, воины всяких племён могли становиться не только сановниками, но даже императорами. Целостность империи стала утрачиваться и потенциал коллективной жизни стал увядать. В конце XII и начале XIII веков возобладали центробежные силы, и Византия рассыпалась на части едва крестоносцы поразили её политический центр - Константинополь. Византия, передав человечеству совершеннейший в мире религиозный закон - Восточное христианство, неожиданно и мгновенно сошла с мировой культурной и политической арены, став лёгкой добычей подвластных ранее ей народов.

Подобное расслоение общества намечалось и в Европе, но инквизиция репрессивными мерами восстановила утрачиваемую народом структуру своего общества. Инстинкт рабовладения, как насильственное подчинение воли людей, сохранил Европу от распада.

(Раздел 3). Что же касается свободы духовной, то это понятие в настоящее время упростилось, сведясь лишь к "свободе слова". Но это упрощение не привело к упрощению понимания этой проблемы, сделав всё более запутанным и обманчивым, что привело к воцарению "страшного царство слов, а не дел":утрачивается способность понимать не только друг друга, но и самих себя. Тяжесть свободы слова свелась в конце концов к cвободному выбору рабства. [1, 30].

После февральской революции в России все прониклись духом всепронизывающей свободы слова. В 1920-е годы масштабные преобразования происходили не только в политике, но и в литературе. Литературная жизнь складывалась в борьбе между различными писательскими объединениями. [45]. С учетом диаметрально противоположных взглядов на литературу объединения писателей требовали значительных принципиальных уступок. Это, однако, не произошло. Не будучи способными к компромиссу, писатели решили переложить ответственность за выбор директивного направления на плечи власти.

Парижская газета "Последние известия" написала в 1922 году: - "То, чего не могли добиться в течение сотен лет представители императорской власти, то, о чем не помышляли самые свирепые "гасители духа" времён реакции, было достигнуто большевиками в кратчайший период и самым простейшим путем: объявлением, как бы, круговой поруки писателей." Но столь же удивительным, как желание партии руководить культурной жизнью, было рвение, с которым многие писатели стремились стать её любимцами - те же писатели, что убедительно и рьяно выступали против царской цензуры и намерений большевиков подчинить себе культуру после октябрьского переворота. Маяковский вытеснил из памяти свой гордый лозунг 1917 года: "В области искусства не должно быть политики". В середине двадцатых годов он перестал защищать писателей от нападок власти и стал активно поддерживать её. В этих раздорах писательской критике начали подвергаться и такие "попутчики", как Михаил Булгаков, Андрей Платонов, Илья Эренбург, Всеволод Иванов и другие, кто не рвался в любимцы власти, сохраняя достоинство. Наблюдая это, Евгений Замятин в своем эссе "Я боюсь" высказался в 1921 году: - "Я боюсь, что настоящей литературы у нас не будет, пока мы не излечимся от какого-то нового католицизма, который не меньше старого опасается всякого еретического слова. А если неизлечима эта болезнь - я боюсь, что у русской литературы одно только будущее - её прошлое". Эта внутри-литературная борьба облегчила большевикам взятие литературы под свой контроль.