Чтение онлайн

В книге Петра Жура «Шевченковский Петербург» сказано, что в 1834 году и сам Глинка жил в этом семействе. А в «Записках» Глинки читаем: в 1851 году, «вскоре по приезде в Петербург я переехал в дом Мелихова», то есть опять в тот же дом.

Особенно Михаил Иванович подружился с сыном Павла Васильевича, Василием. «Василий Павлович, – пишет Глинка, – воспитанный в Училище правоведения, в молодом возрасте страстно полюбил музыку. У него теперь хранятся все мои рукописи, которые можно было отыскать, а в копиях то, что в рукописях утратилось. В последнее время его деятельной и искренней дружбе я одолжен большею частью моих музыкальных наслаждений».

Василий Павлович Энгельгардт, выдающийся русский астроном, длительное время разыскивал и собирал рукописи произведений Глинки, а также его портреты, принадлежавшие ему ноты и другие материалы, делая это с ведома и согласия композитора. Собранную им коллекцию он в два приема (в 1867 и в 1885 гг.) принес в дар Публичной библиотеке в Петербурге, где она вошла в состав фонда Глинки.

Его богатая коллекция реликвий и материалов, связанных со Швейцарским походом Суворова, легла в основу Суворовского музея в Петербурге.

Перед первой поездкой за границу осенью у Глинки от простуды началось воспаление желез, причинявшее ему невыносимые страдания. «В промежуточное время между страданиями… – пишет Глинка, – я продолжал музыкальные занятия».

В начале весны 1830 года он написал квартет для струнных инструментов. «Благодаря В. П. Энгельгардту, я несколько раз слышал исполнение этого ученического произведения, и мне кажется, что в нем отражается болезненное тогдашнее мое состояние». Обстоятельства сложились так, что Глинке не удалось услышать это произведение тогда же, когда оно было написано, в исполнении струнных инструментов, почему он и сделал переложение для фортепиано в четыре руки. В. П. Энгельгардт вспоминал: «Услыхал он этот квартет в первый раз у меня в начале 50-х годов. Я ему сказал, что буду играть квартет Гайдна. При первых же тактах он с удивлением посмотрел на меня и потом был очень доволен».

В 1851 году Глинка переехал на Моховую, 26. Здесь «В. П. Энгельгардт часто навещал меня, – пишет Глинка, – и познакомил меня с меньшим братом Владимира Стасова Дмитрием Васильевичем Стасовым, очень образованным молодым человеком и хорошим музыкантом. У меня на квартире был хороший фортепиано; Энгельгардт прислужился нотами, и скоро мы завели там играние в 4 руки»…

В конце 1851 года сестра М. И. Глинки, Людмила Ивановна Шестакова, приехала в Петербург, чтобы провести всю зиму с братом.

Михаил Глинка с сестрой Людмилой Ивановной

«1 декабря, – пишет Глинка, – мы с сестрой переехали в дом Жукова, на углу Невского проспекта и Владимирской улицы. Квартира была довольно удобна, зал большой. Вскоре мы наняли два рояля… Впоследствии Энгельгардт велел перенести к нам свой фортепиан. Начали играть сперва в 8, а потом и в 12 рук. Сколько помнится, в пятницу вечером собирались участвующие в этом деле, а именно: Дмитрий Стасов, А. Н. Серов, В. П. Энгельгардт, К. П. Вильбуа…». (Константин Петрович Вильбуа – композитор и дирижер, дирижировал певчими и бальным оркестром Павловского полка, делал переложения опер и симфонических произведений Глинки). «Для игры в 12 рук, – продолжает Глинка, – В. П. Энгельгардт доставлял потребных на то музыкантов и сам прилежно перекладывал на 12 рук преимущественно из моих опер».

В конце 1836 года, зимою, скончался директор Придворной певческой капеллы Федор Петрович Львов. «Граф Михаил Юрьевич [Виельгорский] и князь Григорий Волконский по своему искреннему ко мне расположению, – пишет М. И. Глинка, – воспользовались этим обстоятельством, чтобы пристроить меня соответственно моим способностям… Узнав, что я только должен буду заниматься единственно искусственною частью, объявил, что соглашаюсь принять звание капельмейстера Придворной капеллы. Я спросил, однако же, предварительно, кто у меня будет начальником и какие к нему будут отношения? Панаев [управляющий канцелярией Министра двора] объяснил мне, что директор должен будет заведовать единственно хозяйственною частию, а на вопрос мой: кого именно предполагают назначить? – отвечал, что или князя Григория Волконского, или графа Матвея Юрьевича. Хотя я мог предполагать, что они тоже будут вмешиваться и в музыкальную часть, однако же радовался служить с ними, как с людьми приятными и искренно ко мне расположенными.

Того же дня вечером за кулисами государь император, увидя меня на сцене, подошел ко мне и сказал: „Глинка, я имею к тебе просьбу и надеюсь, что ты не откажешь мне. Мои певчие известны во всей Европе и, следственно, стоят, чтобы ты занялся ими. Только прошу, чтобы они не были у тебя итальянцами“. Эти ласковые слова привели меня в столь приятное замешательство, что я отвечал государю только несколькими почтительными поклонами…» [с. 74–75].

Прервем на минутку рассказ Глинки: очень важное замечание – «чтобы они не были у тебя итальянцами». Мы уже говорили, что в ноябре-декабре 1836 года В. Ф. Одоевский писал: «С оперою Глинки является то, что давно ищут и не находят в Европе – новая стихия в искусстве, и начинается в его истории новый период: период русской музыки…».

Речь шла о музыкальном выражении национального колорита. «Глинка, – писал о нем В. Соллогуб, – начал совершенствовать свое отличительное превосходство над всеми известными композиторами, уменье присваивать себе музыкальную этнографию. Душа его, так сказать, впивалась… в самую духовную суть их источников, в самые сокровенные тайники их сердечных, мелодических порывов. Так, например, в музыке польской он явился более поляком, чем поляки… Что же сказать о стиле русском? До Глинки разработка русского стиля походила на лубочную карикатуру. Глинка первый окунулся вглубь океана русского чувства и на самом дне нашел тайник русской радости, русского горя, русской любви – словом, всей широкой русской жизни. В его звуках так и рисуются и береза, и сосна, и степь бесконечная, и изба затворническая, и река многоводная. В них Русь живет, в них Русью дышит. Глинку недостаточно понять, его надо прочувствовать…» [181]

А вот что писал о Глинке в своей статье «Разговор о музыке» основатель Российской консерватории А. Г. Рубинштейн: «Мы уже… говорили о национальном в музыке… Глинка в этом стремлении так замечателен, что он высоко выдается над всеми другими, стремящимися к тому же. Шиллер сказал: „Никогда боги не появляются одни“, – и это можно заметить и в нашем искусстве… У всех мы слышим рядом с романсами, или хоровой песней, или танцем национального характера – общечеловеческую музыку. У Глинки это иначе: от первой до последней ноты, как в увертюре, так и в вокальной части оперы мелодика, гармония и даже оркестровка – все в национальном духе» [182] .

Продолжим рассказ Глинки: «Вышло, однако же, чрез несколько дней, что назначен был директором Алексей Федорович Львов, что несколько смутило меня… Алексей Федорович Львов принял меня с искренним радушием, и мы решились идти рука об руку на нашем новом поприще» [с. 74–75].

Их совместная работа продолжалась в течение двух лет. В 1839 году Глинка подал в отставку.

В это же время он вынужден был вести тяжелый бракоразводный процесс: семейная жизнь не удалась, расторгнуть брак было чрезвычайно трудно, церковные власти очень неохотно шли на это. Глинке пришлось даже дать подписку о невыезде.

В 1838 году Михаил Иванович еще ездил на Украину для набора певчих в капеллу. Здесь он написал две песни в украинском народном духе на стихи поэта В. Забелы. Позднее, в симфонии «Тарас Бульба», он обратился к малороссийской тематике.

Из Киева М. И. Глинка взял с собой в Петербург Семена Степановича Гулака-Артемовского, впоследствии известного оперного певца и автора народной украинской оперы «Запорожец за Дунаем». Михаил Иванович Глинка лично занимался с Гулак-Артемовским, учил его музыке и пению и оказал очень большое влияние на его музыкальное развитие. Сам Гулак-Артемовский неоднократно говорил, что всеми своими достижениями он обязан величайшему композитору и чистейшему человеку М. И. Глинке.