Чтение онлайн

— Снимите съ него шляпу, сказалъ судья.

Приказанія его исполняли, и черты лица несчастнаго вполн обнаружились.

Молодая женщина вдругъ приподнялась почти съ сверхъ-естественной энергіей; въ тусклыхъ глазахъ ея загорлся огонь, блдные и впалыя щоки покрылись румянцемъ. Усиліе было судорожное. Она снова упала на подушку и, закрывъ избитое лицо свое обими руками, тихо зарыдала. Обвиняемый устремилъ на нее пристальный взоръ. Посл непродолжительнаго молчанія дло объяснилось, и обвиняемый признанъ виновнымъ.

— О! нтъ, это не онъ, джентльмены! сказала больная, поднявшись еще разъ и сложивъ свои руки: — не онъ, не онъ! Эти я сама сдлала…. тутъ никто не виноватъ — эти несчастный случай. Онъ мн ничего ршительно не сдлалъ; онъ не тронулъ бы меня ни за что на свт! Джэкъ, дорогой мой Джэкъ, вдь ты знаешь, что ты ничего не сдлалъ бы мн.

Взоръ страдалицы быстро потухалъ и она вынули изъ подъ одяла руку, чтобъ взять руку Джэка. При всемъ жестокосердіи этого человка, онъ не приготовился къ подобной сцен. Отвернувъ свое лицо, онъ зарыдалъ. Цвтъ лица больного перемнился и дыханіе ея становилось тяжелй. Очевидно былъ, что ей умирала.

Мы уважаемъ ваши чувства, которыя побуждаютъ васъ къ этому, сказалъ судья:- по предупреждаю, напрасно вы стараетесь доказать его невинность: теперь уже поздно. Это на спасетъ его.

— Джэкъ, говорила слабымъ голосомъ умирающая женщина, продолжалъ свою руку на его:- они вдь не принудятъ меня обвинить тебя. Джентльмены, увряю васъ, что это сдлалъ вовсе не онъ. Онъ вовсе не трогалъ меня. — И она крпко сжала руку Джэка и продолжала прерывающимся шопотомъ: — надюсь, что милосердый Создатель проститъ вс мои грхи и всю мою позорную жизнь, Джэкъ. Да благословитъ тебя Богъ! Кто нибудь изъ джентльменовъ, вроятно, будетъ такъ добръ и отнесетъ бдному отцу моему послднюю мою любовь. Я помню, какъ пять лтъ тому назадъ онъ желалъ, чтобы я умерла! О, какъ бы это было хорошо! какъ бы я сама желала умереть тогда!

Сидлка наклонилась надъ больной, нсколько секундъ посмотрла на все и потомъ закрыла ее простыней. Она закрыла уже трупъ.

Еслибъ вамъ предстояло составить классификацію общества, то нкоторому роду людей мы, нисколько не задумываясь, дали бы названіе «старыхъ холостяковъ, или старыхъ малыхъ». И безъ всякаго сомннія, изъ этихъ «старыхъ малымъ» образовался бы списокъ весьма значительныхъ размровъ. Мы не въ состояніи опредлить, какимъ именно причинамъ должно приписать чрезвычайно быстрое распространеніе этихъ людей; конечно, изслдованіе этихъ причинъ было бы весьма интересно и забавно, но такъ какъ мсто на позволяетъ намъ распространяться объ этомъ предмет, то мы скажемъ здсь одно, что размноженіе старыхъ малыхъ сильно увеличилось въ теченіе нсколькихъ послднихъ лтъ.

Разсматривая этотъ предметъ въ общемъ его вид и не входя въ дальнйшія подробности, мы намрены подраздлить старыхъ малыхъ на два отдльные класса: на веселыхъ и на серьёзныхъ старыхъ малыхъ. Веселые старые малые обыкновенно бываютъ старики въ наряд молодыхъ людей, которые въ дневное время посщаютъ улицы Квадрантъ и Реджентъ, а вечеромъ — театры, и которые принимаютъ на себя фанфаронство, франтовство и легкомысліе молодыхъ людей и вообще вс замашки, неизвинительныя даже молодости и неопытности. Серьёзные старые малые принадлежатъ къ числу видныхъ джентльменовъ красивой наружности, которыхъ всегда можно видть въ тхъ же самыхъ тавернахъ; въ тже самые часы по вечерамъ, въ томъ же самомъ обществ, за тмъ же табакомъ и грогъ.

Прекрасную коллекцію старыхъ малыхъ можно было видть въ одно время въ знакомой намъ гостинниц отъ половины девятаго вечера до половины двнадцатаго. Впрочемъ вотъ уже нсколько времени; какъ мы потеряли ихъ изъ виду. Кром того въ гостиниц Радуга на улиц Флитъ находилась, да мы уврены, что и теперь находятся, два отличные образчика старыхъ малыхъ; они всегда бывало имли въ перегородк ближайшій къ камину и всегда курили не сигары, но трубки изъ длинныхъ черешневыхъ чубуковъ, концы которыхъ скрывались, гд-то далеко подъ столомъ. Эти старые малые были въ своемъ род люди великіе — толстые, краснолицые и блоголовые; всегда занимали тоже самое самое: одинъ по одну сторону стола, другой по другую; курили они и пили съ соблюденіемъ величайшаго достоинства; вс знали ихъ, а нкоторые даже считали ихъ безсмертными.

Мистеръ Джонъ Дунсъ принадлежалъ, числу старыхъ малыхъ послдняго разряда; то есть не къ числу безсмертныхъ, но серьёзныхъ; былъ былъ удалившійся перчаточникъ, вдвоемъ, и жилъ въ улиц Курситоръ на Чансрилэн не одинъ, но съ тремя дочерьми, взрослыми и незамужними. Онъ былъ коротенькій, кругленькій человкъ, съ огромнымъ лицомъ и имлъ величайшее сходство съ виннымъ боченкомъ: всегда носилъ шляпу съ широкими полями, фракъ съ широкими полями и имлъ весьма важную походку, свойственную вообще всмъ старымъ малымъ. Регулярность его не уступала патентованнымъ часамъ, въ девять часовъ онъ завтракалъ, посл завтрака одвался; немного отдыхалъ, потомъ отправлялся въ любимую таверну, выпивалъ стаканъ элю и прочитывалъ газету; возвращался домой и бралъ дочерей прогуляться, въ три часа обдалъ, выпивалъ стаканъ грогу и выкуривалъ трубку, дремалъ, пилъ чай, прогуливался и снова приходилъ въ ту же таверну. Чудная эта таверна! какъ очаровательно проводятся въ ней вечера! Тамъ бывалъ мистеръ Харрисъ — стряпчій по дламъ, и мистеръ Джэннингсъ — датскій портной (оба такіе же весельчаки, какъ и онъ самъ), и еще Джонсъ, адвокатскій писецъ, — чудакъ такой этотъ Джонсъ, славный товарищъ, сколько у него анекдотовъ! и вс они четверо просиживали каждый вечеръ аккуратно до трехъ четвертей двнадцатаго, курили трубки, попивали грогъ, разсказывали анекдоты и предавались чистосердечному удовольствію,

Иногда Джонсъ длалъ предложеніе постить за полъ-цны Друрилевскій театръ, посмотрть два послднихъ дйствія пяти-актной трагедіи, новенькій водевиль или балетъ, и въ такихъ случаяхъ вс четверо отправлялись вмст. Они никогда не торопились, но обыкновенно, выпивъ съ комфортомъ свой грогъ и заказавъ приготовить къ ихъ приходу бифштексъ и устрицъ, уходили съ обычнымъ достоинствомъ. Въ партеръ входили они весьма хладнокровно, какъ длается благоразумными людьми какъ длалось даже еще въ ту пору, когда мистеръ Дунсъ былъ молодой человкъ и когда маэстро Бетти находился на самомъ верху своей популярности. Мистеръ Дунсъ даже и теперь живо припоминаетъ, эту пору: помнитъ, какъ бывало, дождавшись праздника, онъ покидалъ контору, отправлялся къ партернымъ дверямъ съ одиннадцати часовъ утра и дожидался у нихъ до шести часовъ вечера, подкрпляя себя отъ усталости и несносной теплоты сандвичами, заблаговременно завернутыми въ носовой платокъ и нсколькими каплями вина, налитыми въ маленькую стлкянку. Въ антрактахъ мистеръ Дунсъ, мастеръ Харристъ и мистеръ Джэннингсъ поднимались съ мста и осматривали ложи, а Джонсъ — этотъ всевдущій Джонсъ — показывалъ имъ первыхъ лондонскихъ красавицъ и щеголихъ: при чемъ мистеръ Дунсъ приглаживалъ свои волосы, поправлялъ шейный платокъ, наводилъ огромную трубу по указанію и длалъ свои замчанія: «да, дйствительно прекрасная женщина, чудесная женщина!» а иногда, смотря по обстоятельствамъ, говаривалъ: «а какъ ты думаешь, Джонсъ, вдь она могла бы быть немного и получше?» Когда начинался балетъ, Джонсъ Дунсъ и другіе старые малые обращали все свое вниманіе на сцену. «Джонсъ — этотъ злодй Джонсъ — передавали на-ухо Джону Дунсу силы критическія замчанія: Джону Дунсу свои критическіе замчанія, Джонъ Дунсъ сообщилъ ихъ мистеру Харрису, а мистеръ Харрисъ мистеру Джэннингсу, и посл вс четверо начинали хохотать, и хохотали до слзъ.

Когда опускался занавсъ, старыя малые попарно возвращались въ таверну, гд ихъ ожидали устрицы и бифштексъ, и въ то время, какъ являлся на сцену второй стаканъ грогу, Джонсъ — этотъ лукавый насмшникъ Джонсъ — принимался разсказывать о томъ, какъ онъ замтилъ, что одна лэди въ блыхъ перьяхъ, изъ ложи перваго яруса, весьма пристально поглядывала въ теченіе всего вечера на мистера Дуыса, а какъ онъ поймалъ отвтный пламенный взглядъ мистера Дунса, не воображавшаго, что за нимъ кто нибудь подсматриваетъ; при этомъ мистеръ Харрисъ и мистеръ Джэннингсъ принимались хохотать весьма непринужденно, а Джонъ Дунсъ хохоталъ непринужденне ихъ вхъ всхъ и въ заключеніе порыва веселости признавался, что было время, когда дйствительно случались съ нимъ подобныя вещи. Мистеръ Джонсъ отвчалъ на это признаніе дружескимъ толчкомъ и замчалъ, что въ былыя времена и подавно нельзя было ожидать отъ Дунса подобныхъ подвиговъ, потому что онъ отъ самаго рожденія носилъ серьёзную физіономію, Джонъ Дунсъ улыбкой соглашался съ этимъ, и старые малые, выразивъ похвалу серьёзному характеру, дружески прощались и расходились по домамъ.

Предопредленія судьбы и причины, по которымъ он совершаются, бываютъ таинственны и неисповдимы. Джонъ Дунсъ провелъ двадцать и даже боле лтъ своей жизни безъ всякаго желанія измнить ее или придать ей какое нибудь разнообразіе, какъ вдругъ вся его система жизни измнилась и ршительно повернулась кверхъ ногами — не отъ землетрясенія или какого нибудь страшнаго переворота, какъ, можетъ быть, читатель вздумаетъ представать себ, но чрезъ весьма обыкновенное и черезчуръ простое посредничество устрицы, — вотъ какъ это случилось:

Однажды вечеромъ мистеръ Джонъ Дунсъ возвращался изъ любимой таверны къ мсту своего жительства, не хмльной, какъ, пожалуй, него добраго, подумаютъ другіе, но такъ себ, немножко навесел, потому что этотъ денъ былъ денъ рожденія мистера Джэннингса: старые малые имли за ужиномъ пару куропатокъ, выпили по лишнему грогу, и вдобавокъ Джонсъ былъ забавенъ боле обыкновеннаго. Въ одной изъ улицъ, ведущей къ улиц Курситеръ, взоры его остановилась на вновь открытой великолпной устричной лавк, въ окнахъ которой въ мраморныхъ чашахъ красовались свженькія устрицы и небольшіе боченки, съ надписями лордамъ и баронетамъ, полковникамъ и капитанамъ, во всхъ возможныхъ обитаемыхъ частяхъ земного шара.