Чтение онлайн

За устрицами стояли боченки, а за боченками находилась молодая лэди, лтъ двадцати-пяти, въ синемъ плать, и одна-одинешенька — чудное созданіе, очаровательное личико, привлекательный станъ! Трудно сказать, что именно располагало молодую двицу къ смху: красивое ли лицо мистера Джона Дунса, озаренное вдобавокъ яркимъ свтомъ газоваго освщенія, или, можетъ быть, природная веселость замнила въ ней ту серьёзность, соблюденіе которой такъ строго предписывается условіями общежитія. Мы знаемъ только то, что лэди улыбнулась, потомъ приложила палецъ къ губкамъ, какъ будто стараясь припомнить, что ей нужно было сдлать, и наконецъ стыдливо отошла въ самый отдаленный уголъ лавки. Пораженный Дунсъ постоялъ еще нсколько секундъ; лэди въ голубомъ плать не трогалась съ мста; онъ кашлянулъ; лэди ничего не слыхала. Джонъ Дунсъ ршился войти въ лавку.

— Нельзя ли открыть мн нсколько устрицъ? спросилъ мистеръ Дунсъ.

— Почему же, извольте, сэръ, отвчала голубая лэди съ плнительной игривостью.

И мистеръ Дунсъ скушалъ одну устрицу, и посмотрлъ на лэди, сълъ другую и третью, потомъ четвертую, и наконецъ въ самое короткое время уничтожилъ ихъ цлую дюжину.

— Нельзя ли открыть еще подъ-дюжины? спросилъ Дунсъ.

— Извольте, съ удовольствіемъ, очаровательне прежняго отвчала голубая лэди.

И мистеръ Джонъ Дунсъ скушалъ и эту полъ-дюжину, и непонятное чувство сильне и сильне развивалось въ его душ.

— Мн кажется, что вы могли бы достать мн маленькій стаканчикъ грогу? спросилъ Джонъ Дунсъ, такимъ тономъ, въ которомъ ясно обнаруживалась увренность въ его предположеніи.

— А вотъ сейчасъ, я посмотрю, сказала молодая лэди.

И вмст съ тмъ быстро бросилась изъ лавки, побжала по улиц, и ея длинные, каштановыя волосы развялись по втру самымъ плнительнымъ образомъ. Спустя нсколько секундъ она возвратилась съ полнымъ стаканомъ горячаго грога и мистеръ Дунсъ попросилъ ее раздлить порцію вмст съ нимъ, такъ какъ въ ней заключался настоящій дамскій напитокъ — горячій, крпкій, сладкій, и въ добавокъ стаканъ былъ огромный.

Молодая лэди сла подл мистера Дунса, прихлебнула немного изъ стакана, лукаво взглянула на мистера Дунса, потомъ отвернулась и вообще вела себя такъ очаровательно, что мистеръ Дунсъ невольно вспомнилъ о той счастливой пор, когда изъ впервые влюбился въ первую свою жену. Вслдствіе этого воспоминанія, мистеръ Джонъ Дунсъ ршился сдлать обворожительной собесдниц нсколько вопросовъ, цлію которыхъ было узнать, имла ли она, расположеніе къ замужней жизни. Молодая лэди спокойно отвчала, что она не иметъ къ этому ни малйшаго расположенія, что она очень не любитъ мужчинъ за ихъ непостоянство. Мистеръ Дунсъ сдлалъ возраженіе, что, вроятно, подобное мнніе распространяется на однихъ только молодыхъ людей; при этомъ дама раскраснлась, (по крайней мр она сказала, что мистеръ Дунсъ заставляетъ ее краснть, и потому, вроятно, покраснла), а мистеръ Дунсъ выпилъ длинный глотокъ любимаго напитка и продолжалъ наслаждаться имъ довольно долго, между-тмъ какъ молодая лэди безпрестанно повторяла: „нтъ, довольно, благодарю васъ“. Наконецъ Джонъ Дунсъ отправился домой. Въ теченіе ночи сонъ его былъ очень тревоженъ; ему безпрестанно снились то первая его жена, то будущая вторая жена, то куропатки, то устрицы, то грогъ, и все это покрылось обворожительнымъ свтомъ безкорыстной любви.

На другое утро Джонъ Дунсъ чувствовалъ лихорадочное состояніе; вроятно, это происходило отъ излишняго и непривычнаго употребленія грогу, и частію для того чтобы освжить себя устрицами, а частію и для того, чтобы узнать, не остался ли долженъ за вчерашнія устрицы, онъ отправился въ туже устричную лавку. Если молодая лэди показалась прекрасною при газовомъ освщеніи, то при дневномъ свт она была въ тысячу разъ прекрасне; вотъ съ этой-то поры и сдлался въ душ Дунса и в голов его изумительный переворотъ. Онъ купилъ новыя булавки на манишку; надлъ блестящее кольцо на средній палецъ; читалъ стихи; условился съ дешевымъ живописцемъ изобразить свою физіономію въ миніатюр, но такъ, чтобы она имла сходство съ наружностью юноши, чтобы надъ головой его висла драпировка, чтобы на заднемъ план усматривалось шесть огромныхъ томовъ, и чтобы въ сторон виднлся сельскій видъ; въ дом у себя онъ поступалъ невыносимымъ образомъ, такъ что три сестрицы его принуждены были выхать… Короче сказать, мистеръ Дунсъ велъ себя во всхъ отношеніяхъ хуже всякаго изъ старыхъ малыхъ.

Что касается до его старыхъ друзей, другихъ старыхъ малыхъ въ его любимой таверн, то онъ отошелъ отъ нихъ самымъ незамтнымъ образомъ. Каждый разъ, какъ онъ являлся къ нимъ, Джонсъ — этотъ старый насмшникъ Джонсъ — какъ вампиръ впивался, въ него съ вопросами, выводилъ изъ его отвтовъ оскорбительныя заключенія, отъ которыхъ хохоталъ не только одинъ Харрисъ, но и Джэннингсъ. Поэтому Джонъ Дунсъ ршился навсегда прекратить съ ними всякія сношенія и привязался исключительно къ голубой лэди въ великолпной устричной лавк.

Въ заключеніе всего слдуетъ мораль — не подумайте, что изъ этого разсказа нельзя вывести нравоученія. Упомянутая молодая лэди сначала извлекла вс выгоды, какія только можно было извлечь изъ привязанности Джона Дунсаа, а потомъ не только отказала ему въ лестномъ предложеніи, но на отрзъ объявила ему, что «ни за какія сокровища не выйдетъ за него!» мы употребляемъ здсь ея собственныя слова. И такимъ образомъ Джонъ Дунсъ, потерявъ своихъ друзей сдлался посмшищемъ для каждаго. Впослдствіи онъ длалъ предложенія молодай учительниц, пожилой хозяйк дома, старой табачной лавочниц, и вс безуспшно. Теперь его можно причислить къ самому старому разряду старыхъ малыхъ, которымъ онъ служитъ живымъ примромъ отвергнутой любви.

Скажите, какимъ образомъ можно объяснить довольно странное обстоятельство, что нкоторые классы людей, повидимому, принадлежатъ единственно Лондону. Кром Лондона вы ршительно нигд ихъ не встртите; какъ будто лондонская почва служитъ разсадникомъ для нихъ, и какъ будто они вмст съ вчными туманами и закоптлыми зданіями составляютъ исключительную принадлежность Лондона. Мы могли бы пояснить это замчаніе множествомъ примровъ, и въ настоящемъ скицц ограничиться тмъ, что представимъ для образца одинъ только классъ, который такъ врно и такъ выразительно опредляется названіемъ «shabby-genleelmen», или оборванныхъ джентльменовъ.

Конечно, кто не согласится, что оборванныя люди встрчаются повсюду, а что джентльмены не принадлежатъ къ числу рзкостей и мн предловъ Лондона, — но соединеніе этихъ двухъ качествъ въ одно составляетъ, по нашему мннію, не отъемлемую принадлежность нашей столицы, — все равно какъ монументъ на Чарингъ-Кросс или какъ фонтанъ и бассейнъ у Алдгэта. И что еще замчательно — это сложное качество относится до однихъ только мужчинъ; женщина бываетъ или оборвана и грязна до крайности, или опрятна и внушаетъ уваженіе, хотя бы нищета сдлала сильный отпечатокъ во всей ея наружности. Бдный человкъ, который какъ говорится, «видлъ лучшіе дни», обнаруживаетъ странное соединеніе неопрятности и жалкаго стремленія къ смшному щегольству.

Для лучшаго понятія мы постараемся другими словами объяснить названіе, которое мы придали этой стать. Если вамъ случится встртить человка, который безпечно шатается по Друри-лэну или стоитъ прижавшись спиной къ деревянной стойк на Лонгъ-акр — если вы увидите; что руки его опущены въ карманы широкихъ брюкъ, украшенныхъ пятнами, и замтите, что эти широкіе брюки обильны сальными пятнами, что на мужчин надтъ коричневый фракъ съ блестящими пуговицами, что измятая шляпа его нахлобучена на правый глазъ, — то совтую вамъ не жалть такого человка. Онъ принадлежитъ къ разряду оборванцевъ, но не къ разряду джентльменовъ. Этотъ человкъ любитъ посщать грязныя гостинницы, любятъ заглядывать въ дешевые театры, питаетъ закоренлую симпатію къ дльнымъ занятіямъ и находится въ таинственныхъ сношеніяхъ съ любителями чужой собственности. Ни если вы увидите въ толп другого человка, лтъ сорока или пятидесяти отъ роду, который торопливо пробирается по самому краю тротуара, если вы замтите, что этотъ человкъ завернутъ въ изношенную пару платья, изъ которой фракъ мстами блеститъ, какъ полъ, натертый воскомъ, а брюки туго затянуты штрипками, частію для того, чтобы придать фасонъ этому наряду, а частично и для того, чтобы изношенныя башмаки крпче держались на ногахъ, — если вы замтите, что его не желтовато-блый шейный платокъ тщательно зашпиленъ булавкой, для того, чтобы прикрытъ лохмотья нижней одежды и что руки его всунуты въ остатки лайковыхъ перчатокъ, — то смло можете считать такого человка за джентльмена-оборванца. Одинъ взглядъ на печальное лицо этого человка, на робкое сознаніе своей нищеты, которая отражается въ его лиц, мгновенно пробуждаетъ въ нашей душ чувство состраданія, — въ ваше сердце западаетъ глубокая грусть.

Однажды мы встртились съ подобнымъ человкомъ, и какъ бы мы думали, онъ цлый день мерещился намъ въ глазахъ и цлую ночь грезился на сн. Человкъ, о которомъ Вальтеръ Скоттъ говоритъ въ своей демонологіи, и въ половину не вынесъ того отъ воображаемаго джентльмена въ черной бархатной мантія, сколько мы перечувствовали въ душ съ минуты нашей встрчи съ джентльменомъ въ описанномъ наряд. Въ первый разъ онъ обратилъ на себя наше вниманіе тмъ, что расположился противъ насъ за чтеніе въ Британскомъ Музеум. И что еще замчательно, передъ этимъ человкомъ лежали дв оборванныя книги, два старые фоліянта, съ мдными застежками, въ грязныхъ и мстами проточенныхъ молью обложкахъ, которыя въ свое время, вроятно, считались щегольскими. Онъ являлся въ Музеумъ каждое утро аккуратно съ послдней секундой десятаго часа, выходилъ изъ Музеума самымъ послднимъ и при этомъ случа принималъ на себя видъ человка, который не зналъ, гд ему пріютиться отъ холода и непогоды въ теченіе остального дня. Сидлъ онъ всегда плотно прижавшись къ столу, для того, чтобы скрыть недостатокъ пуговицъ на фрак, и обыкновенно заботливо приставлялъ книгу къ ногамъ, гд, какъ онъ расчитывалъ, шляпа его безопасно могла скрываться отъ любопытныхъ и нескромныхъ взглядовъ.