Чтение онлайн

При этом из-за незрелости детского разума имеется достаточно места для заблуждений. Более того, человеческое поведение не является совершенным, и поэтому нам никогда не избежать ошибок ни в оценке собственного положения, ни в выборе цели. Вдобавок ко всему честолюбивых людей, чересчур удаленных от логики совместной человеческой жизни, от абсолютной истины, то есть от чувства общности, подстерегают конфликты, неудачи и поражения. Таким образом возникает малодушие, которое всегда является заблуждением и в своих различных степенях и аранжированных защитах вторично дает повод к многочисленным заблуждениям. Мы установили, что все невротичные люди – это малодушные честолюбцы и что малодушие детей и взрослых распространяется, пожалуй, на 90 % человечества.

Задача воспитания состоит в том, чтобы воспрепятствовать шаблонам стремления к власти и способствовать развитию врожденного чувства общности. Индивидуально-психологическое лечение невротичных людей, малодушных честолюбцев, осуществляется через раскрытие их заблуждений, устранение их стремления к власти и усиление чувства общности.

Возможно, у кого-то возникнет желание поискать в наших воззрениях шаблон и появится мысль, что достаточно знать этот шаблон, например чувство неполноценности и его компенсации, чтобы суметь теперь разгадать все загадки душевной жизни. Но только не следует тут забывать про несметное количество уловок и хитростей, разнообразие которых не меньше, чем разнообразие самой жизни. Основные положения индивидуальной психологии – это не более чем путеводная нить, надежное руководство. Каждый раз путь должен быть пройден самостоятельно, пока темнота не рассеется и, словно по интуиции, исследователю и его объекту не станет ясной взаимосвязь. При депрессии, меланхолии поначалу вообще непонятно, в чем здесь проявляется цель превосходства. Мы попытаемся продемонстрировать это на примере случая «маниакально-депрессивного помешательства».

Сорокалетний атлетически сложенный мужчина со своеобразной внешностью – вытянутым носом и яйцеобразным лицом – жалуется, что в настоящее время он уже в третий раз впадает в состояние меланхолии. Все вызывает у него отвращение, он не может ничем заниматься, его сон уже восемь месяцев, с тех пор как возникло меланхолическое расстройство, полностью нарушен, как это было и в две другие меланхолические фазы. Дни и ночи напролет он пребывает в печали, ни в чем не находит удовольствия и абсолютно невосприимчив эротически. Все ему кажется ерундой. В 1918 году он заболел манией. Он словно был опьянен шампанским. Он считал, что должен стать спасителем родины, правителем государства, что избран для этого; он даже пытался подготавливать переговоры, разрабатывал грандиозные проекты монументальных строений, пока семья не поместила его в лечебницу для душевнобольных. Через несколько недель он впал в состояние депрессии, которое продолжалось девять месяцев и полностью прошло, как и нынешнее.

Едва он почувствовал себя лучше и стал подумывать о регулярной работе, как снова возникло маниакальное состояние, которое продолжалось примерно такое же время, что и в первый раз, а затем уступило место меланхолической фазе. За ней почти сразу в третий раз возникло маниакальное состояние, которое сменилось нынешней меланхолией.

Едва ли можно было не заметить форму выражения полного малодушия. Жизненный путь пациента предоставлял достаточно соблазнов для того, чтобы стать малодушным, и соответствующих этому подтверждений. Он рос в семье богатых родителей, а его крестным отцом являлся высокопоставленный государственный чиновник. Его мать, честолюбивая художественная натура, чуть ли не с колыбели считала его несравненным гением и в неимоверной степени дразнила его честолюбие. Ему явно отдавали предпочтение среди остальных братьев и сестер. Его детские фантазии поэтому не знали меры. Больше всего он любил играть в полководца: он собирал вокруг себя мальчиков и сооружал командирский холм, с которого руководил сражениями. Уже в детстве и позднее в школе он болезненно переживал, если что-либо не давалось ему легко и с блеском. Он начал уклоняться от своих задач и тратить время в основном на работы с глиной. Мы увидим, что эти юношеские игры стали для него исходным пунктом при выборе профессии. Позднее он пошел в армию, но вскоре оставил службу, чтобы посвятить себя изобразительному искусству. Но когда и здесь также он сразу не достиг почестей и славы, он снова сменил род занятий и стал фермером. Некоторое время он заведовал хозяйством своего отца, занимался всяческими спекуляциями и однажды оказался на грани полного финансового краха. Когда из-за этих рискованных предприятий на него стали смотреть как на сумасшедшего, он вышел из игры и замкнулся в себе.

Тут наступил подъем деловой конъюнктуры послевоенного времени, и все его смело начатые и уже казавшиеся загубленными предприятия стали процветать. Деньги потекли в дом рекой и освободили его от всяких забот. Его престиж, казалось, был спасен. Теперь он мог снова посвятить себя полезной работе. Тут случился маниакальный приступ, который препятствовал какой-либо деятельности. Хорошие времена он застал уже в состоянии полного малодушия.

Он вспоминает о сильном чувстве предопределения в юношеские годы. Даже мысли о богоподобии подступались к нему. Его комната была украшена картинами с изображениями Наполеона, что можно считать доказательством его стремления к власти. Когда однажды для иллюстрации линии его поведения я сказал ему, что в своей груди он носит образ героя, но, став малодушным, не решается больше подвергнуть его проверке, он принялся мне увлеченно рассказывать, что на дверях своего кабинета поместил изречение Ницше: «Всем, что свято тебе, прошу и заклинаю: не отвергай героя в своей груди!»

В одном из основных вопросов человеческой жизни, профессиональном, мы отчетливо видим прогрессирующее малодушие вследствие неисполненного и неисполнимого честолюбия. Мы можем если не одобрить, то все же понять его. Как обстояло дело со вторым основным вопросом, с социальной привязанностью человека к человеку? Легко можно было предсказать, что также и здесь он должен был потерпеть неудачу, что высокомерие должно было сделать его неконтактным, а потому по большому счету он никого не любил и никому не сострадал в своем изолированном положении. Даже братья, сестры и его товарищи становились рядом с ним такими же холодными, как он сам. Лишь иногда в начале нового знакомства он проявлял некоторый интерес, чтобы вскоре опять отстраниться. Он знал людей только с плохой стороны и держал их на расстоянии. Эта его черта и цель превосходства проявлялись также в гротескных, резко заостренных формах.

В третьем основном вопросе жизни он потерпел тяжелое поражение. Пожалуй, он никогда не любил и относился к женщине только как к объекту своих желаний. Случилось так, что в молодые годы он заболел сифилисом, к которому незаметно добавился табес. Это в немалой степени обусловило его последующее малодушие. Теперь он считал, что не может достичь успеха, какой имел прежде в спортивных состязаниях (он занимался фехтованием, плаванием и альпинизмом) и у женщин.

Отдалившись от людей, он, словно чужак в этой жизни, находился теперь в одиночестве. Понять свое заблуждение, изменить что-либо он был неспособен. Несомненно, мешали ему в этом также гордость, герой в его груди. Таким я его и застал – человеком, который после блестящего и даже фанатичного начала всегда сбавлял обороты, как только его честолюбие начинало испытывать страх.

Когда я понял ритм его жизни, его возникновение под давлением честолюбивого стремления, мне также стало понятно, что все его психические проявления должны были протекать в соответствии с этим ритмом. Чтобы это проверить, я попросил его продемонстрировать мне свой почерк.

Даже неискушенному графологу здесь очевидно интенсивное начало и постепенное уменьшение величины букв в каждом слове. Столь же наглядно удаленные полюсы линии его поведения проявляются в выборе материалов, которым он хотел придать пластическую форму. Он хотел изобразить солнцепоклонника, простирающего руки ввысь, и печаль, склоняющуюся низко к земле и оплакивающую потерянное счастье. Тем не менее он так и не приступил к наброскам. Его честолюбие продолжало жить, но стало бессильным и затаилось.

Все, что еще могло создать это ставшее импотентным честолюбие, как только был утрачен контакт с внешним миром, проявилось в аранжировке его психоза. Он начинается с маниакального затакта, который с шумом хочет доказать решимость действовать, но своим неистовством и противоречием логике выдает нам как раз малодушие. Пациент опьянен своим властолюбием и вынуждает окружение поправлять его, опекать и сдерживать, на что сам больной уже не способен, поскольку уязвленное честолюбие не терпит никаких действий в духе common sense.[10]

Затем под давлением линии его жизни следует уменьшение расхода энергии. Малодушие отчетливо проявляется в меланхолической фазе. Но где его честолюбие? Все стало пресным. Ничто не может его взволновать, порадовать, ничто на него не действует. Он держится по отношению к другим холодно и отстраненно, как это уже бывало в его юные годы. Ничтожность всего земного, бесполезность всех людей и человеческих отношений – все это месть уязвленного честолюбия, с которым он уклоняется от любого влияния, его отвергая.

И чем больше он жалуется на это обесценение, тем более явным он его делает. Вместо того чтобы возвысить себя, он принижает других. Ошибочно завышенной цели раннего детства действительность уготовила неразрешимые трудности. И только на игры и фантазии, успехов в которых можно было легко и быстро достичь, хватало его мужества и терпения. По меркам индивидуальной психологии он всегда относился к типу малодушных людей. Его маниакально-депрессивное помешательство является выражением усилившегося малодушия при оставшемся неизмененным ритме его поведения.