Чтение онлайн

Но как получается – а обнаружить это удается только при индивидуально-психологическом подходе, – что кажущийся социальным человеком лжец сомневается во всей своей душевной жизни, хочет казаться социальным и затем лжет? Неужели эта склонность к более простой, во всяком случае не являющейся общеполезной стороне жизни совершенно не важна для психологического исследования? Если я на манер феноменологии буду рассматривать только часть и оставлю без внимания не столь важный основной тон целого, будет ли это все еще наукой? Или это уже наука? Райнингер в приведенном выше примере рассуждает: «Хозяин поручает ученику лгать о качестве товара, и, таким образом, у ученика может возникнуть вопрос: что должно стоять на первом месте – нравственное требование слушаться старшего или быть правдивым?» Должен ли научно мыслящий психолог игнорировать здесь подчинение борющегося со своими сомнениями лжеца? Может ли он игнорировать, что от решения ученика, вероятно, зависит его будущее? Что он как более слабый должен нравственно оправдывать свое подчинение, чтобы не снизилось его чувство собственной ценности? Хозяин, если бы его побуждал к этому ученик, наверное, никогда не терзался бы подобными нравственными сомнениями.

Теперь к вопросу об индивидуальной психологии и науке. Не мы подняли вопрос, является ли индивидуальная психология в той или иной степени научной психологией. Но если мы обратим внимание, что кроме того, что было установлено феноменологией, экспериментальной психологией и т. д., можно найти еще кое-что, что имеет взаимосвязи, принадлежит целому, то кто тогда потерял здесь научную почву – мы или другие? Шпрангер, Кёлер, Вильям Штерн, Мессер, Гольдштейн и другие, Вильям Браун, Старк и многие американские психологи, такие, как Стэнли Холл, Мортон Принс, находятся уже гораздо дальше и идут тем же путем, какой прошла индивидуальная психология.

Не хотите ли проверить? Наверное, ученик мог бы все же освободиться от своих сомнений только в том случае, если бы он обладал таким ясным научным знанием, что мог бы устранить свою неуверенность. Из данных рассуждений он мог бы извлечь, что, когда лжет, он все-таки оправдывается нравственным требованием и тем самым избегает ответственности. Если бы удалось показать ему, что, будь он более сильным, он вел бы себя по-другому, и наоборот, что глубокое чувство слабости побуждает и склоняет его к сомнениям и нравственному оправданию, то он определенно стал бы лучше понимать свою душу.

Благожелательные психологи, которые еще не разобрались в том, что индивидуальная психология может воспитывать и исцелять только правдой и обретением более глубокого знания, иной раз пытаются в рамках педагогики указывать нам, полагая, что научная психология – совсем не наше дело и что наши бесспорные заслуги относятся целиком лишь к области терапии. Мы не можем согласиться с таким разделением. Воспитывать и лечить могут только лучшие психологи. Это можно пояснить на примере. 50-летний уважаемый всеми мужчина жалуется, что каждый раз, когда ему приходится подниматься вверх по лестнице, а бывает это очень часто в связи с его профессией, он всегда борется с побуждением выброситься из окна. Оставим в стороне лечение. Не будем также говорить о том, что психологическое направление, не понимающее сновидений, не считающее их даже предметом своего рассмотрения, по меньшей мере не может претендовать на то, чтобы достаточно широко распространять свои научные взгляды, во всяком случае не должно слишком всерьез принимать свою роль судьи по отношению к индивидуальной психологии, если последняя дает так никогда и не решенной загадке человеческой психики хотя бы примерное решение. Мы тоже не знаем, услышав про вышеуказанные формы выражения, как можно было бы их сразу психологически классифицировать. Поэтому мы исследуем основный тон в этой форме выражения, отношение данного индивида (отсюда индивидуальная психология) к жизни, его жизненный стиль. Я не могу найти его в этом выражении, сомневаюсь также, что это сумел бы сделать кто-то другой, и уверен, что знания феноменологии, экспериментальной психологии и т. д. простираются не настолько далеко, чтобы прийти к объяснению.

Индивидуальная психология предложила здесь безупречные с научной позиции методы, способные выявить то, что скрыто в каждом конкретном случае, чего не понимают ни больной, ни психолог. И она сумела убедить, что указанные ею механизмы душевной жизни действуют во всех понятных и поначалу непонятных явлениях. Один из важнейших методов, без которых никогда нельзя обойтись, заключается в выяснении основного тона индивида в других формах выражения, относящихся к настоящему или более раннему времени, где он, возможно, проявляется более открыто, или в его прослеживании путем сравнения нескольких душевных движений.

Поскольку больной должен был уезжать, я пообещал ему разрешить его загадку в течение одного сеанса – задача, перед которой другие «отгадчики загадок», бившиеся над ее решением месяцами и годами, всегда складывали оружие. Мне не нужно оправдываться перед психологами, что решение моей задачи в таком случае еще не означает лечение. Мы здесь претендуем только на то, чтобы индивидуальная психология стала передовой психологической наукой, служащей прояснению психических феноменов. Лечение происходит только тогда, когда пациент достигает такого же научного понимания, как психолог или врач, что, разумеется, удается тем лучше, чем ближе учитель находится к истине и чем лучше он может передать ее ученику.

К решению нас здесь подводят два сообщения. Благодаря сделанным нами выводам мы покидаем недостаточную область феноменологической психологии. Обратившийся ко мне человек особо подчеркивает, что с детства испытывал страх и что всегда боролся со всем, что вызывало у него такое чувство. Мы очень осторожны в своих выводах, однако должны констатировать, что имеем дело отнюдь не с мужественным человеком, который тем не менее обладает достаточной уверенностью в себе, чтобы не сдаться без боя. Из эмпирически установленной нами «естественной истории» изнеженного ребенка мы знаем – подобно тому, как естествоиспытателю удается по косточке установить вид, форму и образ жизни птицы, – что имеем дело с человеком, жизненный стиль которого сформировался в ситуации изнеживания. Правда, с одним нюансом, завитком в архитектурном стиле, который, очевидно, происходит из благоприятной для стремления к самоутверждению детской ситуации (он был младшим ребенком в семье), склонности бороться, тенденции преодолевать страх. Единство его личности характеризуется, следовательно, не только особым вниманием к своему страху, но одновременно страхом и борьбой с ним. В зависимости от фазы у него будут больше проявляться то страх, то мужество, чтобы с ним бороться. Это единство выражается также и в том, что он говорит о своем вечном страхе выпрыгнуть из окна, хотя мы видим его вполне бодрым.

Ошибка всех психологов, которые в таких случаях предполагают амбивалентность, более или менее противоречивое душевное движение, противоположные чувства или черты характера, состоит, как известно, в том, что они не рассматривают возникновение одного выражения из другого (стремление к компенсации), а также в том, что в своем одностороннем анализе они теряют из виду взаимосвязь (жизненный план, жизненный стиль) и что вместо душевного движения (которое есть все и все пронизывает) пытаются обнаружить отделенные части (чувства, интеллект, ценности, характер, противоречивость и т. д.), сравнивают и соизмеряют их друг с другом. Разумеется, они избежали бы подобной ошибки, если бы в языке имелось общее слово для обозначения этих типов (например, Дон Кихот и т. д.).

Второе сообщение касается раннего детского воспоминания. Психологическая наука обязана индивидуальной психологии искусством читать самые ранние детские воспоминания. Лучше сказать: возможностью их читать. Ибо, по всей видимости, ее «научный» аппарат в настоящее время столь же мало пригоден для того, чтобы понять их значение как следы построения жизненного стиля, ведь он не способен понять сновидение как попытку через создание соответствующего настроения и чувства сманить на окольный путь автоматически устремляющейся индивидуальной жизненной линии (см. в этой связи статью на с. 142 и далее в этой книге). Далее, детское воспоминание является психическим «разглашением» особенностей жизненного стиля и демонстрирует в своей динамике то же течение, что и вся жизненная форма. В данном случае речь шла о следующем: «Когда я первый раз пошел в школу, ко мне пристал один мальчик. Мне было очень страшно, меня била сильная дрожь, но я набросился на своего врага и его побил».

Тут мы, индивидуальные психологи, ищем и устанавливаем истинное положение дел, связанное с душевным побуждением, проявляющемся в поведении, раскрывая душевное выражение его содержания. В том, что остается, мы видим элемент движения, исходящего из чувства неполноценности и стремящегося достичь цели превосходства. В данном случае «нижняя точка» особенно выразительным способом характеризуется дрожью и чувством слабости. Целью, разумеется, является преодоление, результатом – одержанная победа. «Несмотря на мой жуткий страх, я победил», – мог бы точнее всего сказать пациент о своей жизненной позиции.

Таким образом, в двух точках его жизненного стиля мы обнаружили одинаковое движение: пробиться с боем, несмотря на весь страх! Мы смеем теперь утверждать, что это не может быть случайностью, что из всех форм выражения и симптомов человека выкристаллизовывается основный тон. «Немузыкальные люди», однако, этого не поймут, пока не станут «музыкальными». Преимущество индивидуальной психологии состоит как раз в том, что она улавливает основный тон и делает пациента «музыкальным», позволяя ему его услышать. Пока же мы вынуждены мириться с тем, что не каждый человек в отдельных последовательностях звуков и тактов улавливает основный тон, например «Баха», и даже сомневается в этом и пытается математически доказать, что ничего подобного не существует вовсе. Но мы никоим образом не забываем также про нашу обязанность приводить все новые доказательства, возможно, даже до тех пор, пока иные считают, что именно они обнаружили основный тон, а не мы.