Чтение онлайн

II.

Наше описание маниакально-депрессивного пациента выявило вполне однородную картину. Высокий уровень, на который уже в первые детские годы возвела его изнеживающая мать, помутил его взгляд на действительность, навязал ему мысль всегда претендовать и надеяться только на первое место как принадлежащее ему по заслугам! Дома, до школы, а потом и после школы ему удавалось его занимать благодаря исключительному положению семьи и с помощью матери, предпочитавшей его остальным братьям и сестрам. К школе же, вследствие своих честолюбивых ожиданий и неготовности к задачам, которые ставили ему другие, а также из-за недостатка чувств общности и товарищества он был подготовлен плохо. Поэтому вскоре он отодвинул учебу на задний план, считая ее слишком сложной. Долгие годы сохранявшийся энурез свидетельствовал о его желании заставить свое окружение, прежде всего мать, заниматься его персоной также и ночью и разоблачил его несамостоятельность и страх перед будущим.

Он вступил в жизнь плохо подготовленным, уже склонным избегать трудностей, легко утрачивал мужество перед поставленными задачами, но был наделен неслыханным честолюбием, считал себя способным без труда осуществить властолюбивые мечты своей юности и без напряжения, словно при помощи небесных сил, превзойти все ожидания матери по поводу своего величия.

Но факты жизни оказали сопротивление. Трижды, терпев фиаско, он оставлял свою должность. Избегая серьезной любви, он впал в банальность эротики и приобрел сифилис. Для него наступили черные дни. Табес, признание его непригодным к армии и грозившая семье потеря имущества изза его фантастических проектов подорвали остатки его сил. Когда вопреки всем ожиданиям в безумии конъюнктуры войны и мира его предприятия обрели новую жизнь и стали расцветать, его воля была уже парализована.

Однако призыв к новым действиям достиг его слуха. Неспособному к серьезной работе, ему удался только экстатический угар, опьянение воли, усиленный героический затакт прежней направляющей линии, которая, как обычно, стремилась внезапно прерваться. Мания сменилась меланхолией. Когда она постепенно стихла – для нас, индивидуальных психологов, это означает: когда, как это обычно бывает после поражений, вновь начало крепнуть его мужество, – он не слышал ничего, кроме дружеских слов своего психиатра, которые призывали его к работе и предвещали выздоровление. Он снова откликнулся на призыв к работе и снова будучи недостаточно подготовленным, не обладая достаточным мужеством. И тут во второй раз им овладела мания.

С подобающей скромностью, но решительно мы хотим заявить, что только индивидуально-психологический метод мог бы предотвратить второй приступ. Этот человек был болен не только в период своего маниакальнодепрессивного помешательства. Данное состояние являлось лишь форсированным выражением прежней направляющей линии; он был болен, лишен мужества и обременен глубоким чувством неполноценности и в свои внешне здоровые дни. И стоило ли направляться из тыла на фронт жизни?

Когда вторая меланхолическая фаза длилась уже почти столько же, сколько первая, он услышал об одном психиатре, который особенно подчеркивал «сифилитическую основу» циклотимии и брался за ее лечение. Он подвергся также и этому противосифилитическому лечению. Врач и пациент видели, что меланхолия исчезает. Но тут снова, чуть ли не сразу, возникло маниакальное состояние.

Я принял пациента, когда его меланхолия продолжалась уже примерно пять месяцев. По аналогии с прежними приступами ее окончания можно было ожидать через два месяца. Но для меня вопрос состоял не в том, чтобы прекратить меланхолию. Я четко видел свою задачу. Скорее, мне требовалось время, чтобы исправить его заблуждения, его ошибочный образ жизни, созданную им самим направляющую линию. Но если я не хотел рисковать четвертым маниакальным приступом, прежде чем отправить пациента в жизнь, я должен был сначала придать ему мужества. После трехмесячного лечения мы с пациентом расстались. Его меланхолия исчезла, он мог уже получать удовольствие от жизни, совершал небольшие походы в горы и вполне мог проводить время в обществе.

Я успокоил его в отношении чувства неполноценности. Он не стал убежденным приверженцем индивидуально-психологической теории равенства, но явно приобрел больше мужества и усвоил различие между мужеством и маниакальной суетой. Уже год как его оставили приступы. От людей из его окружения я слышал, что он чувствует себя хорошо и лишь немного ленив и малодушен. Ему по-прежнему недоставало мужества.

Новое из того, что мы можем показать на этом примере, хотя мы пока и не претендуем на обобщения, состоит в первую очередь в следующем: клиническая картина психического заболевания – это далеко не все, на что должны обращать свое внимание психологи и терапевты. Скорее, мы можем показать, что клиническое заболевание полностью соответствует направляющей линии пациента, что оно обнаруживает своеобразный стиль, сформировавшийся в лучшие дни пациента, что оно устремлено к его прежней цели и что его следует понимать как усиленную защиту от поражений. В этой аранжировке, возникающей большей частью из-за исключения нормальных жизненных отношений, пока, наконец, все более не затрагиваются и не обесцениваются также и логические связи, всегда выражаются застарелое чувство слабости и малодушие пациента. Но точно так же, как в жесте страха индивид каждый раз демонстрирует, помимо прочего, защитные и оборонительные движения, так и в экстазе мании проявляется очевидная каждому (а в обесценивании всего человеческого при меланхолии более завуалированно) цель превосходства.

В качестве второго важного факта мы подчеркиваем, что заболевание во всей полноте проявляется в фазе наибольшего малодушия, что это малодушие является понятным, хотя и неоправданным (поскольку пациент, наверное, был склонен к малодушию с давних пор, но для малодушия никогда не бывает полностью достаточной причины), и что в возникновении болезни каждый раз нужно искать также и субъективную причину.

В качестве третьего, наиболее важного для динамики и особенно для терапии факта мы можем констатировать, что уже нельзя довольствоваться прекращением приступа и ждать рецидива. Задачу следует решать конкретно в направлении того, чтобы больной начал относиться к своему в высшей степени выраженному малодушию как неоправданному. На основании данного и многих других случаев мы можем с определенной долей уверенности утверждать: рецидивирует не болезнь, а малодушие! Подготовка больного к дальнейшей жизни в значительной мере должна опираться на этот тезис.

В определенном смысле все невротики являются жертвами заблуждений культуры. Последние возникли отнюдь не случайно, а проистекают из неудовлетворительной организации человеческого общества. Если сделать заключительные выводы из предыдущих рассуждений, sine ira et studio, как это подобает науке, то мы должны будем сказать: только тот защищен от малодушия и сопутствующих явлений, то есть также от невроза и психоза, кто проникся мыслью о равноценности всех здравомыслящих людей. Неравноценными являются только достижения, но они определяются подготовкой и решительностью. Настоящую энергию никогда нельзя получить только из предрасположенности, ее дает мужественная борьба с трудностями. Кто преодолевает, тот и побеждает!

Индивидуальная психология и наука

Исследование Карла Райнингера «Ложь ребенка и подростка как психологическая и педагогическая проблема»[11] представляет собой аккуратно выполненную работу, содержащую идею о стандартизованном развитии детской психики. В этой работе чувствуется значительное влияние Ш. Бюлер. Он начинает с вполне естественного положения: «Ложь – это сознательно искаженное или искажающее изложение фактов, направленное на то, чтобы с помощью обмана сделать достижимыми определенные цели». Переход к патологической лжи становится гораздо более очевидным, когда узнаешь, сколько бессознательного, лучше сказать, непонятного, содержится в так называемом сознательном. Неразрывная связь лжи с другими защитными реакциями становится более ясной, если следовать нашим воззрениям о конструктивной, не избавленной от ошибок жизнедеятельности. При определении социально-психологической функции лжи основные социально-психологические представления индивидуальной психологии, выделяющейся на фоне всех остальных направлений, упоминаются лишь постольку, поскольку они явно не относится к тем из них, которые, «как это чаще всего бывало раньше», хотят понять ложь с позиции философии морали.

Ш. Бюлер, исходя из социальной установки лжеца, делит ложь на социальную, асоциальную и антисоциальную. С такой оценкой лжи как части целого мы можем согласиться. Райнингер заимствует это разделение на три части, которое, однако, уже не принадлежит «феноменологическому анализу лжи», как полагает автор. Наша теория добавляет здесь, что ложь в каждом случае проистекает из чувства слабости и что ее нужно рассматривать как бегство из реальности в фикцию, как аранжировку фиктивной, обеспечивающей безопасность, «льготной» реальности. Приведенное выше разделение Бюлер происходит под давлением вопроса о ценностях, вопроса о том, для чего может использоваться эта фиктивная реальность, то есть подхода, который в философском, психологическом и педагогическом отношении, а также с позиции мировоззрения полностью гармонирует с индивидуальной психологией. В этом пункте решение полностью определяется идеалом человечества. Но в таком случае категорию «асоциальной» лжи уже нельзя оставлять в силе, по крайней мере с точки зрения личного сомнения в этом идеале. Чего бы ни затронула имманентность «абсолютно правильного решения вопросов человечества» (Адлер), по человеческим меркам мы должны приписать такое решение, к сожалению, ложным источникам. Возможно, что ученик, фрау Бюлер или мы не можем решить, соответствует или нет ученик, который в угоду своему хозяину обманывает покупателя насчет качества товара, окончательной социальной позиции; наверное, мы не всегда можем разрешить подобные сомнения, но последнее слово останется все же за логикой совместной человеческой жизни.

То, что социальная и даже «героическая» ложь, как ее называл наш покойный друг Стэнли Холл, – первая, например, чтобы доставить радость, последняя, когда человек берет вину на себя, – также проистекают из чувства слабости, поскольку человек не считает себя способным достичь тех же целей честным путем, показывает, что только индивидуально-психологическая точка зрения способна следовать диалектике человеческого поведения. В том случае, когда ложь явно оказывается на стороне общей пользы или бесполезности, категория асоциальной лжи исчезает, так же как и мнимой социальной. Только там, где возникает человеческое сомнение или мировоззренческая позиция солгавшего человека или психолога уже оказывается недостаточной для разграничения, может временно существовать такой случай, пока «суд человечества» не вынесет свой приговор.