Чтение онлайн

Он вызывает справедливое подозрение в том, что его научно-индивидуальная психология не что иное, как его собственная психология. Каждая индивидуальная психология требует отдельного руководства, ибо общее руководство по психологии отвечает лишь на вопросы психологии коллективной.

Этими замечаниями я хотел лишь подготовить почву для дальнейшего исследования проблемы, о которой шла речь выше. В чем заключается основная ошибка двух путей, о которых мы говорили? В том, что в обоих случаях субъект целиком отождествляется с той или другой частью своей психологии, тогда как в действительности его психология и индивидуальна, и коллективна, однако не так, что индивидуальное растворяется в коллективном или коллективное в индивидуальном. Из этого вытекает настоятельная необходимость различать персону и индивида, ибо персона может совершенно раствориться в коллективе, индивидуальность же не может. Ибо индивидуально именно то, что никогда не может исчезнуть без остатка в коллективном и никогда не может отождествиться с ним. Из этого следует, что отождествление с коллективным, точно так же как и произвольное отделение из него, будет явлением ненормальным, т. е. болезнью.

Я уже указывал на то, что индивидуальное выявляется прежде всего в выборе тех элементов коллективного психического, сочетание которых создает его персону. Составляющие элементы, как уже сказано выше, не индивидуальны, а коллективны; сочетание же отдельных элементов или выбор той или иной группы уже сочетавшихся элементов (выбор образца) индивидуально. Это и есть индивидуальное ядро, скрытое под персоной. В особой дифференциации персоны выявляется сопротивление индивидуального в отношении к коллективному психическому. Анализируя персону, мы увеличиваем ценность индивидуальности; но тем самым подчеркиваем и конфликт между индивидуальным и коллективным. Понятно, что в субъекте этот конфликт проявляется в форме психологического противоречия. Отмена компромисса, связывавшего две половины одной пары противоположностей, еще увеличивает действенную силу противоположных элементов данного парного сочетания. В естественной, чисто бессознательной жизни такого конфликта не может быть несмотря на то, что и чисто физиологическая жизнь должна удовлетворять требованиям как индивидуальным, так и коллективным. В естественном бессознательном психическом состоянии царит гармония. Наше тело, его способности и потребности сами собою создают и ограничения, не допускавшие никаких излишеств и крайностей. Дифференцированная же психологическая функция всегда близка к неуравновешенности и всякого рода крайностям благодаря своему одностороннему направлению, которое, однако, поддается сознательной разумной дисциплине. «Ментальная индивидуальность» является также выражением телесной индивидуальности и должна быть отождествлена с ней. (Это верно и со спиритуалистической точки зрения и ничуть не меняет психологического факта тесного соотношения между индивидуальностью и физическим телом.) А между тем тело именно и есть то, что одного субъекта делает в высшей степени похожим на всех остальных, несмотря на то что каждое индивидуальное тело все-таки отличается от всех остальных. Каждая ментальная или моральная индивидуальность является также чем-то отличным от всех остальных и вместе с тем делает каждого отдельного человека похожим на всех остальных. Каждое живое существо, свободное от принуждения и поэтому способное развиваться индивидуально, лучше всего может достичь идеального воплощения своего вида именно благодаря усовершенствованию своей индивидуальности; это придает ему и коллективную ценность.

Да простят мне упоминание о комичной картине, рисующейся мне, когда я думаю о разрешении нашей проблемы: мне представляется осел Буридана, умирающий голодной смертью между двумя вязанками сена. Очевидно, осел ошибался в самой постановке вопроса; вопрос заключается вовсе не в том, какая вязанка лучше – левая или правая, и не в том, с какой ему начать – с левой или с правой, а в том, чего он сам хочет в глубинах своего бытия, куда его самого влечет. Он же думает о сене, а не о самом себе и поэтому не знает, чего он хочет.

Вопрос следует поставить так: что является в настоящий момент для данного индивида естественным жизненным порывом?

На этот вопрос не ответит ни наука, ни житейская мудрость, ни религия, ни самый добрый совет, а единственно и исключительно объективное, честное, непредвзятое наблюдение за зародышами психической жизни, за плодами естественного сочетания и взаимодействия сознательного и бессознательного, с одной стороны, индивидуального и коллективного – с другой. Где же таятся эти зародыши жизни? Один ищет их в сознании, другой в бессознательном. Но ведь сознательный разум есть лишь одна сторона психологии, а бессознательное – другая. Не следует забывать, что сновидения являются компенсацией сознания. Иначе пришлось бы признать их за источник познания, стоящий выше сознания; но тогда нам пришлось бы или вернуться снова к психологии кудесников – толкователей снов, ко всем нелепым суевериям или же, следуя ходячему мнению, отрицать за сновидениями вообще всякую ценность.

Искомую объединяющую функцию мы находим в творческих проявлениях нашего воображения, в фантазиях. Все элементы, активно действующие в психической жизни и определяющие ее, стекаются в воображение. Но воображение пользуется плохой репутацией среди психологов; в связи с этим авторы психоаналитических теорий относились до сих пор к нему отрицательно. Как Фрейд, так и Адлер считают воображение не чем иным, как «символическим» покровом, за которым скрывается то, что для каждого из них является изначальным, основным намерением или влечением. С каузальной точки зрения, воображение, пожалуй, можно таким образом объяснить и девальвировать; но необходимо выдвинуть и другую точку зрения, и не только по теоретическим, а главным образом по практическим соображениям: необходимо указать на то, что воображение является плодородной почвой, на которой выросло все, что когда-либо двигало жизнью человека и развивало ее. Воображение – функция нашей психики и как таковая она обладает исключительной ценностью, только ей одной присущей и незаменимой. Корни этой функции кроются как в сознательных, так и в бессознательных элементах психического, и в коллективном, и в индивидуальном.

Чем же воображение заслужило столь дурную репутацию? Его репутация возникла прежде всего по ошибке, потому что его проявления принимались буквально. А этого делать нельзя. Если фантазии воспринимать конкретно, то они никакой ценности не имеют. Если придавать им фрейдовский семантический смысл, то они интересны с научной точки зрения. Если же мы будем толковать фантазии герменевтически, как аутентичные символы, то они, несомненно, помогут нам внести гармонию в нашу жизнь и согласовать ее с нашими внутренними запросами.

Ведь символ не есть внешний признак чего-то общеизвестного, хотя и скрытого [189] . Смысл символа заключается в его попытке разъяснить путем аналогии то, что еще кроется в области неизвестного, в области становления. Таким образом, воображение путем более или менее удачной аналогии показывает нам образно и наглядно то, что становится, но что еще не стало конкретным. Мы уничтожим настоящую ценность символа, если будем доводить его путем анализа до чего-то общеизвестного; герменевтическое же толкование отвечает и его ценности, и его смыслу.

Сущность герменевтики – науки, которая в былые времена пользовалась большим уважением, – заключается в том, что на предъявленную символом аналогию нанизывают еще целый ряд других аналогий, прежде всего субъективных, таких, какие пациенту непосредственно приходят на ум; затем – объективных аналогий, которые аналитик черпает из сокровищницы приобретенных им знаний. Таким образом, первоначальный символ расширяется и обогащается; перед нами развертывается картина, в высшей степени сложная, многогранная и многообразная, из которой ярче выступают некоторые – индивидуальные и коллективные – линии психологического развития. Нет в мире такой науки, которая была бы способной подтвердить «правильность» этих линий; рационализм мог бы даже доказать именно их неправильность. Но такие линии имеют большое значение и доказывают это несомненной ценностью для жизни. В практическом отношении важно, чтобы люди жили, и безразлично, «правильны» ли принципы их жизни и доказуемы ли они рациональным путем.

[Эта точка зрения покажется единственно приемлемой для человека нашего времени, который думает и чувствует в рамках научного мышления, но дело выглядит гораздо сложней, если мы вступаем в контакт с так называемыми образованными людьми. Для них наука не выступает в качестве интеллектуального императива, порой выходящего за границы их собственного разума, а является, прежде всего, средством подтверждения своих внутренних переживаний, обеспечивающих их общей уверенностью в правильности избранной позиции и оценки. Всех, кого волнуют вопросы психологии, не должен вводить в заблуждение тот факт, что, помимо незначительного числа людей, преклоняющихся перед научными принципами и технологиями, существует и масса сторонников совершенно иных взглядов и подходов. Вполне в согласии с духом сегодняшнего дня подобная позиция представлена в одной энциклопедической статье по астрологии, где говорится: «Одним из ее последних приверженцев был И. У. Пфафф, чьи работы “Астрология” (Bamberg, 1816) и “Der Stern der Drei Weisen” (1821) следует полагать странным анахронизмом. Хотя и сегодня астрология все еще высоко ценится на Востоке, особенно в Персии, Индии и Китае». Надо быть совершенно слепым, чтобы написать такое сегодня. Правда состоит в том, что астрология расцветает сегодня, как никогда прежде. Астрологические библиотеки пользуются огромной популярностью, а магазины продают книг по астрологии гораздо больше, нежели научной литературы. Число европейцев и американцев, пользующихся услугами астрологов, составляющих для них гороскопы, исчисляется сотнями тысяч, если не миллионами. Астрология – процветающая индустрия. Однако энциклопедия обращает нас к XVII в., к «поэту Дрейдену (умер в 1701 г.), который составлял гороскопы для своих детей». Христианская Наука также заполонила Европу и Америку. Тысячи и тысячи людей по обе стороны Атлантики стоят под знаменами теософии и антропософии, и любому, кто верит, что розенкрейцеры не более, чем полузабытое прошлое, следует открыть свои глаза пошире, дабы увидеть их еще более живыми, чем прежде. Народная магия и тайное знание никогда не умирали. Не следует воображать, что только темные народные массы способны на всякого рода заблуждения. Как мы знаем, и на вершине социальной лестницы можно встретить проводников и сторонников этого другого подхода.]

[Любой, кто интересуется реальной психологией человека, должен с этим согласиться. Если такой высокий процент населения переживает ненасытную потребность в подобном противоположении научному духу, то можно быть уверенным, что коллективное психическое у каждого индивида – будь он ученым или нет – содержит в себе это психологическое требование в равной степени. Определенный вид «научного» скептицизма и критики в наше время есть не что иное, как неуместная компенсация мощных и глубоко укорененных суеверий и заблуждений коллективного психического. Из своего опыта мы видим, что крайне критические умы полностью уступают этому требованию коллективного психического, либо напрямую, либо косвенно, делая фетиш из своей отдельно взятой научной теории.] [190]

Само собой разумеется, что мне станут возражать и, следуя духу научного суеверия, заговорят о внушении. Давно было бы пора понять, что внушению поддаются только тогда, когда оно приемлемо и приходится по душе тому, кому что-либо внушают. Только такое внушение и существует. Иначе лечение неврозов было бы очень просто: достаточно было бы внушить больному, что он здоров. Такая лженаучная болтовня о внушении основана на бессознательном суеверии, будто внушение как таковое фактически обладает самопорождающей магической силой. В действительности же всякое внушение бессильно, если субъект в душе своей заранее не расположен поддаться ему.