Чтение онлайн

Добрыня Никитич попросил меня передать вождю расплющенную крышку из-под кефира на ниточке.

— Что это? — удивился я.

— Орден Труда Хорезмской народной советский республики, — пояснил бывший Комиссар. — Там написано. Отметим?

Я надел орден Ленину на шею и горячо поздравил товарища с заслуженной наградой.

— Не сейчас, пацаны. Вот завтра на заседании утвердим новый Устав ЧК, тогда и посидим по-человечески. А сейчас идём в Пищеблок.

— А пустят? — засомневался вождь.

— С такой то наградой! Да пусть только попробуют!

Я поднялся и направился к выходу.

— Пошли, пошли, за одним дорогу покажете!

8.

ОБЩИЙ СТОЛ.

Пищеблок представлял из себя отдельно стоящее строение в форме куба с центральным входом со стороны Площади Вздохов, прямо напротив Западного Скворечника, где я вчера вечером проходил таможню.

Что можно было сказать об архитектурных особенностях здания? Скажу вам удивительную вещь — всё зависело от вашего настроения и положения солнца! Как и во многих иных местах Очевидного-Невероятного, «Принцип Коридора и Этажей», провозглашённый Алконост, как единственно возможный метод постижения действительности, безукоризненно срабатывал и тут! Солнце в этот момент располагалось прямо за моей спиной, мозаичные витражи в стреловидных оконных проёмах радостно приветствовали его лучи, покрывая окружающее пространство миллионами разноцветных бликов! Порывы ветра скручивали эти блики в спирали и создавали бешенные беспорядочные вихри, захватившие площадь в свой весёлый сумасшедший плен, отчего та начинала издавать вздохи восхищения и наслаждения, как если бы она вступила с солнцем в продолжительный половой акт!

— Давно не были с женщиной? — заметив моё замешательство, обратился ко мне пожилой джентльмен с аккуратной седой бородкой.

— Давненько… — ответил я с готовностью. Была в нём какая-то неподдельная искренность, толкающая собеседника на самые неожиданные признания. Может, всё дело в цилиндре, так ладно сидящем на его благородной голове! — Признаться, было совсем не до того!

— Ерунда, — сказал джентльмен с сильным немецким акцентом. — Человеку всегда до того. Скажу вам больше, ему вообще нет дела ни до чего, кроме этого.

Алконост — славная женщина. Проблема лишь в том, что она слишком увлечена работой. Откройте ей своё сердце и вы спасёте не только себя, но и её.

— Кто это был? — спросил я у своих спутников, как только джентльмен в цилиндре скрылся из виду.

— А-а, — безнадёжно махнул рукою Ленин. — Один австрийский еврей! Однажды мы встретились с ним в Вене, так вот этот господин предупредил меня, что если я не перестану дрочить на Революцию, то вскоре стану политическим импотентом! Представляете? Я уже заметил, как только ты попадаешь в Вену, ничем хорошим это не заканчивается!

Со всех сторон сюда подтягивались люди, из которых кое с кем я успел познакомиться лично. Мне было приятно увидеть их снова, однако, не могу утверждать наверняка, что радость встречи была взаимной.

Как я уже успел заметить, лица жителей Очевидного-Невероятного не выражали ничего определённого, просто так была устроена их жизнь, когда ровно в такое-то время в соответствии с их биологическими часами, им нужно было отправляться в Пищеблок и что-то съедать, даже неважно, что именно. Например, перловую кашу. Это блюдо почиталось здесь не меньше, чем фуа-гра, ведь о существовании последней этот мир пока ещё ничего не знал!

Кроме перловой, в рацион питания входили также такие замечательные каши, как пшеничная и ячневая. Забегая вперёд, скажу, что и та, и другая ни в чём не уступали перловке и лишь подтверждали ту нехитрую мысль, что всё самое вкусное — самое простое!

Пейте воду, ешьте каши — продлевайте жизни ваши! — гласил призыв над окошком раздачи.

Могу также привести пример и чисто морального свойства. Чуть позже, совершая нехитрую трапезу, я спросил своего соседа по столу, знает ли он, что такое красная икра?

— Ну что вы такое говорите! — возмущённо ответил иконописец Андрей Рублёв, а это, оказывается, был именно он! Нет, правда, кто бы мог подумать, ведь надо мною всё время витал его кинематографический образ, исключающий любое иное воплощение мастера, кроме, как в монашеской рясе! — В нашей стране категорически запрещена рыбная ловля! Равно, как и охота. Поэтому, Боже вас упаси, спрашивать меня про говяжьи котлеты!

Пара рабочих, вооружённых молотком и лестницей-стремянкой, возились с каким-то плакатом, который никак не хотел разворачиваться и всё время норовил принять первоначальный вид, то есть — скрутиться обратно ив рулон. Рабочие были одеты в одинаковые комбинезоны и форменные куртки с надписью «Зеленхоз».

Я уже готов был зайти внутрь, — мои спутники сделали это куда проворнее, — но в последний момент меня окликнул всё тот же вездесущий голос. Может, это единственный голос, претендующий на то, чтобы называться голосом разума?

Да-да, вы правильно подумали, это был Густав Карлович. Я не сразу его узнал, так как голову его украшала синяя фуражка с краповым околышем и малиновым кантом, которая вообще не вязалась ни с его ослепительно белым халатом, ни с его ангельской улыбкой. Густав Карлович сидел прямо на Лобном месте и манил меня рукой. Отвлекаясь на секунду, скажу, что о предназначении этого странного сооружения, я узнал из той же «АБВГдейки», помните, я рассказывал вам об этом достойном издании? Так вот, я успел ознакомиться с последним номером более подробно, когда сидел на скамейке у входа в издательство (ну да, под пальмой!) и предавался размышлениям о странностях тутошнего бытия. Кстати, дочитать газету до конца тогда мне помешал всё тот же голос.

Всё тот же, мать его, голос!

А заметка была такая.

«Вчера в предрассветный час на Лобном месте состоялась очередная, юбилейная по счёту, казнь Степана Тимофеевича Разина. Памятное мероприятие прошло успешно, угроза массовой потери головы вновь была устранена при помощи

утраты одной единственной. Такова наша традиция, которая существует в коллективном бессознательном уже многие и многие годы, являясь основой стабильности и процветания! Следующее мероприятие состоится там же через неделю. Просьба всем, кому не безразлична собственная голова, явиться в добром расположении духа и без опозданий!»

Вполне рядовое событие и я вряд ли удостоил его вниманием, если б не одно чрезвычайно любопытное обстоятельство, а именно подпись, стоявшая под объявлением: Председатель ЧК Дзержинский З.Ф.

— Присаживайтесь, — сказал Четвёртый Ангел и похлопал ладошкой по холодному каменному основанию. Давайте, для краткости, станем называть его Ангелом 4. — У меня к вам небольшая просьба. Знаете ли, оперативная обстановка всё время меняется… Утром она одна, в обед ругая, вечером — третья…Так что…

— Что? — уцепился я за его фразу.

— Будем составлять все столы в один общий. В торжественной обстановке. Оркестр уже в пути. Кстати, а где ваш орден?

— Где и положено, — сказал я. — В кармане.

— Надо надеть, это ваше первое явление народу! — Он оценивающе оглядел меня с головы до ног. — Мы все надеемся на вашу поддержку. Теперь внимание — (не понимаю, зачем было щёлкать пальцами перед моим носом?) — только здесь вы что-то значите, вам ясно?

— Так дураку ясно! — горячо заверил я собеседника, присутствие которого начало вызывать во мне странное желание — засунуть два пальца в рот и по-бычьи вращать головой!