Чтение онлайн

Наконец, я утомил даже своих работодателей!

Густав Карлович буквально ладонью закрыл мне рот и велел оркестру трубить сбор, после чего начали составлять столы.

Предыстория такая.

До сего дня столы в Пищеблоке расставлены были по обычной схеме, за каждым из них свободно умещалось четыре человека. Рассаживались, в основном, по корпоративному принципу. Были столы музыкантов, поэтов, изобретателей атомной бомбы, общественных и политических деятелей, учёных и даже слесарей- водопроводчиков. За трапезой люди делились своими профессиональными секретами и, разумеется, то, что было интересно солистам балета, мало интересовало сапожников или вязальщиков лыка. Последних, впрочем, в Очевидном-Невероятном насчитывались единицы, да и то со временем ребята эти меняли профориентацию и шли в космонавты.

Вне Пищеблока, как-то так сложилось со временем, жители мало контактировали друг с другом, даже цеховики. Всё какие-то дела, заботы, ненужная суета. Можно было, конечно, пообщаться во время празднования государственных праздников, самыми популярными среди которых, считались казни, но и там, в основном, говорили те, кто отвечал за организацию и проведение мероприятий. Поэтому у народа оставалась последняя возможность послать друг друга подальше, это — совместные завтраки, обеды и особенно, ужины, где они сполна могли дать волю эмоциям, накопившимся за целый день!

Состав и количество участников стола неукоснительно соблюдались. Так возникла аббревиатура СС, что означало «Статус Стола» или «Служебное Сообщество». И, если там, за стенами Пищеблока, ты смело мог позволить себе вступать в беспорядочные связи, невзирая на обшественный статус и цеховые различия партнёра, то здесь каждый знал своё место! Известен случай, когда за стол к водопроводчикам случайно подсел, находящийся на Великом посту и оттого плохо соображающий, иеромонах Феодосий, так те силою напичкали божьего посланника хлебом с маслом, сметаной и гусиной печёнкой! Несмотря на то, что все перечисленные деликатесы на поверку оказались обыкновенной отварной ботвой, трагический финал был предопределён. Вскоре святой отец застрелился из кочерги, той самой, что стреляет раз в год.

И вот столы сдвигались, что означало конец всякому социальному и профессиональному межеванию! Можете себе представить, какую глубокую травму могло оставить подобное событие в сердцах и душах жителей свободной страны, где даже казнённый, в очередной раз лишившись головы, не переставал чувствовать себя полноценным человеком и гражданином! Многими патриотами наличие головы вообще считалось пережитком, о чём неоднократно напоминал на заседаниях редколлегии газеты «АБВГдейка» её внештатный спецкор в туманном Альбионе писатель Майн Рид.

Работали, конечно, вяло. Столы буквально вросли в штатные места и никак не хотели менять место дислокации. Сильно помогли скворцы. Они отрывали непослушные столы от пола — какие-то отдельно, какие-то вместе с ним и приставляли их друг к другу так, что сверху это выглядело как буква «П».

— А знаете, что обозначает сей незамысловатый иероглиф? — прошептал на ухо Достоевскому Иван Семёныч Барков. — «Пиздец»!

Процесс подогревал оркестр! Музыканты так старались, что создавалось впечатление, будто нот не семь, а семьдесят и, если совсем уж абстрагироваться, игра их больше напоминала авианалёт, чем исполнение музыкального произведения! Господин в цилиндре заметил кстати, что Венский симфонический оркестр в сравнении с этими бомбометателями, просто обыкновенная мышиная возня!

Только, когда последний стол был установлен на положенное место, присутствующим разрешили сесть. Многие пытались устроиться по старинке, то есть, поближе к тем, с кем привыкли, но получалось это далеко не у всех. Выходила странная вещь: при том, что в идеологической основе мероприятия лежала идея соборности, на деле вышло нечто совершенно противоположное. Сидя за отдельными столами, люди держали себя в энергетических объятиях, теперь же, когда пространство стало разомкнутым, разомкнулись и сами субъекты этого пространства, когда сидящий за одним концом стола понятия не имел, кто находится за другим и есть ли там вообще хоть кто-то!

Сколько пройдёт времени до того момента, когда растерянное выражение их лиц сменит привычная уверенность в том, что каждый занимает своё законное место, ведь именно это ощущение даёт моральное право носить имя, предназначенное им судьбой?

Вынесли подносы с едой. Члены Консилиума, ещё раз поздравили всех с праздником, напомнили о вечернем хороводе вокруг ёлки и в сопровождении скворцов удалились по своим важным делам. Их стол сдвигать не стали, там сели я, Алконост и Куроедов с Криворотовым. Последние вели себя так, словно их только-только вывезли из блокадного Ленинграда.

Да, забыл сказать, Воблина Викентьевна на прощание умудрилась перенюхать почти все стаканы с киселём!

Не знаю, как прочих, но меня это сильно покоробило! Было такое ощущение, будто заглянули тебе в трусы!

Являясь чуть ли не единственным представителем власти, я вынужден был извиниться за столь неадекватное поведение госпожи Сухово, мать её, Кобылиной!

— Возможно, — попытался заверить я почтенную публику, — бедняжка просто забыла принять утреннюю дозу тетурама!

Все меня прекрасно поняли! Такое объяснение вмиг сняло всякую напряжённость и даже Мусоргский, преодолев тотальное отвращение ко всякой пище, «пропустил» пару ложек овсянки. Эта каша считалась блюдом аристократов и составляла основу сегодняшнего праздничного меню.

Добрыня Никитич садиться не стал, получив свою порцию «сухим пайком», он отправился восвояси.

— Куда именно он пошёл? — спросил я Алконост.

— В «Бутылку» разумеется, — ответила она. — Теперь у него одна дорога!

Надо отдать им должное, охранники почувствовали неловкость, возникшую за столом с той минуты, как они за ним оказались и попытались сократить своё пребывание до минимума. Тем более, еда совсем скоро закончилась. По пути парни забрали с собою Ленина. Понятно, что так просто вождь уйти не мог!

— Запомните, товарищи, — взобравшись с ногами на стул, обратился он к обедающим пролетариям и кое-кому в цилиндре, — В половой жизни проявляется не только данное природой, но и привнесённое культурой!

Оставшись вдвоём, мы некоторое время молчали, поражённые мыслью, как быстро Общий Стол формирует Общий Вкус и теперь-то уж точно не стоит заморачиваться по поводу всяких там кухонных изысков, был бы, как говориться, аппетит!

— Это, по-вашему, правильно? — не сдержался я, совершенно уверенный в схожести наших мыслей.

— Не сомневаюсь, — сказала Алконост, как мне показалось — вполне искренне. — Смотрите — вчера Феликс Эдмундович Фрейд попросил у меня нож и вилку! Вы представляете, до чего дошло? Или вот, к примеру, Степан Разин. В совершенно непозволительной манере потребовал расписной чёлн! Это, с какого такого бодуна, простите? Уже в который раз ему уже образцово-наказательно, под корень, отрубают голову, а он всё туда же! Не кошмар? Нет, что бы вы там не говорили, Общий Стол назрел реально!

Я поискал глазами атамана, он сидел рядом с сёстрами-синявками и, как ни в чём не бывало, травил анекдоты один за другим. Предстоящая казнь, казалось, волновала его куда меньше, чем экзистенциальное одиночество великих княжон. Неподалёку от девушек я заметил грустного лохматого паренька, мечтательно смотрящего не в тарелку, а в потолок. Слегка поднапрягшись, я вспомнил, с какой прытью убегал он от вил и топоров!