Чтение онлайн

— А вы? — обратился я к остальным.

Они сказали, что — испытывают! И ещё какие противоречия! Но голосуют всё равно «за»!

Делать нечего, пришлось отдать ему бутылку.

«Это хороший коньяк, — вспомнил я слова Гагарина, — Вкусный и весьма полезный».

Он выпил, не пробуя. Залпом!

А мы все стояли рядом, как вкопанные и чувствовали себя убийцами! Именно убийцами и никем другим! Многие из нас не могли сдержать слёз и, если бы в этот момент нас увидел кто-то посторонний, то он наверняка бы решил, что мы сошли с ума!

— Ну вот, — сказал певец слегка охрипшим голосом, — теперь я в полном порядке! — Он спрыгнул со сцены, взял Матрешку-мать под руку и усадил её на кушетку. — Послушайте, вы сказали, что наследие человека измеряется детьми, я с вами согласен. Но главное всёже не это. — Высоцкий опустился перед женщиной на колено и попросил. — Кто-нибудь, принесите мне гитару.

Левша принёс инструмент и, присев по соседству, замер в ожидании.

Мы были слишком увлечены происходящим и то, что нас стало на одного больше, никто не заметил. Мы обнаружили его уже только после того, как Высоцкий спел «Балладу о любви». Артист так и спел её, стоя на колене перед Матрёшкой-матерью!

Мы захлопали, а этот сказал:

— Привет, Петя!

— Ты ошибся, пионер, его зовут Володя, — поправил наглеца Левша.

— Его зовут Петя, — настаивал на своём новый зритель. — А меня Павлик. Павлик Морозов! Да вы знаете мой голос то, я на радио работаю. «Туристический вестник».

«Ах вот оно что, — подумал я, — вот, значится, откуда эта фуражка и пионерский галстук! Тогда почему ж она его Семёном называла? Семён Дежнёв. Я это хорошо запомнил! Может, потому, что Павлик Морозов в розыске?»

— «Туристический вестник» я не пропускаю, — Харламов, глядя на радиоведущего, угрожающе помахивал клюшкой. — Там у ведущего совсем другой голос и имя другое — Николай Озеров.

— И я его слушаю, — поддержал хоккеиста фараон. — Особенно, если про Хургаду или Шарм-эль-Шейх! И зовут его Юрий Сенкевич. У него даже манера совсем другая, доверительная. А этот наглый и с претензией!

— Послушайте, — начал оправдываться Павлик Морозов, — я же с вами не спорю, поёт Петя действительно здорово! Мы его ещё в школе Кабалевским дразнили!

— Ой, ой, ой, — вступилась за своих Матрёшка-мать. — чё болтать то! Кабалевский вообще композитор, я с ним крутила… в одно время. Он оперу «Сёстры» сочинил — про нас, про всех! — И спросила у кого-то. — Правда же, девки?

— Нам-то какая разница, — не сдавался радиотурист. — Мы ж пацанами были! А потом Петя повзрослел и голос у него окреп. В смысле, охрип. И тогда все решили, что никакой он не Кабалевский, а самый, что ни на есть Высоцкий! И он так решил, Петя. Но только в музыкальное училище его не приняли. И в Консерваторию тоже. Никуда не приняли, Петя и запил! А, как запил, так и пропал из общественного фокуса. Теперь понятно, куда делся. Теперь мы земляки!

— Всё! — Я как в тире его увидел — в перекрестие прицела! — Я его узнал. Фуражку сними.

Тот снял. А там совсем не то, что я ожидал увидеть! Там, представьте, знакомая лохматая голова Семёна Дежнёва! Я хорошо его запомнил, ещё со времён, когда он был Христофором Колумбом и спасался от разъярённой толпы! И вот тут я, конечно, задумался!

И друзья мои — тоже.

— Да нет, — засомневался Левша. — Вы смотрите, как он лихо сдал своего однокашника! Да что — однокашника, я бы вообще это приравнивал к измене Родине! Товарищ Председатель ЧК, заявляю вам, как чрезвычайный и полномочный представитель, этого самозванца нужно на нары!

— Точно, точно, — поддержал Левшу хоккеист, ища место, куда бы установить шайбу для пробития штрафного. — Щас я ему, кистевым!

Обстановка накалялась. И тогда я решил, что выход один. Надо спросить самого Высоцкого — как он скажет, так и будет!

— Товарищ Высоцкий, — обратился я к певцу. — Ваше имя стоит в рекомендательном списке ЧК. Вас, правда, называли Кабалевским?

— Правда, — легко согласился Высоцкий. — Вы себе не представляете — кем только меня не называли! И Дон Жуаном, и скоморохом, и дворником, и алкоголиком и даже, не поверите, самолётом! Короче:

У меня было сорок фамилий,

У меня было семь паспортов,

Меня семьдесят женщин любили,

У меня было двести врагов!

Закончив читать, он с грустью посмотрел сначала на опустошённую бутылку, потом, на клеветника.

— Так что, товарищ Павлик, возразить мне вам будет весьма затруднительно! А сейчас, уважаемые зрители, если вы не возражаете, я продолжу выступление.

Зрители не возражали, только настоятельно рекомендовали Павлику Морозову или, как там его ещё, не «портить атмосферу», а лучше — вообще покинуть помещение!

— Ладно, — согласился радиоведущий, — я уйду. Но я рад был видеть тебя, Петя, живым и нездоровым! Надеюсь, ещё увидимся.

И он исчез, так же незаметно, как и появился.

Расчувствовавшись, в самый разгар концерта, Матрёшка-мать со всем своим семейством ринулась на сцену с воплем:

— Вот от кого я должна понести! Возьмите меня, товарищ Орфей, возьмите всю — без остатка!

Пришлось приложить немало усилий, чтобы хоть как-то её успокоить.

В целом же, выступление прошло хорошо, артист пел, как никогда вдохновенно и при этом больше уже не просил ни закурить, ни, тем более, выпить!

Я не знаю, как вам описать эти чувства! Может, так. Представьте себе, что вы в пустыне. Один и без воды! Кругом только песок и верблюжья колючка, а из живности лишь змеи, да скорпионы. Вообразить такое трудно, это надо очень потрудиться, поэтому рассчитывать на то, что предложенный эксперимент будет иметь хоть какой-то эффект, глупо и самонадеянно. И всё-таки… Измерить величину вашего отчаяния любыми известными способами невозможно, потому что речь идёт о жизни и смерти. Вашей смерти! Вы смотрите по сторонам, может, я вас с кем-то перепутал и речь идёт о ком-то другом? Но нет, я говорю о вашей смерти! И ничьей другой! И вот, когда вам кажется, что всё конченно и нет никакой надежды, понимаете вы — никакой, в небе собираются тучи, которых здесь отродясь не водилось и вас накрывает ливень, сплошная стена воды! Этому спасительному потоку нет конца, он пронизывает каждую клеточку вашего, уже почти мёртвого, тела — каж-ду-ю! и вы чувствуете, как наполняетесь жизнью, причём не той, как вы привыкли её воспринимать: поесть, поссать, поспать, не этой! Не этой! Не этой! Не этой! А жизнью вечной, которая могла бы пройти мимо вас! Могла и не прошла!

Он и был той силой, нагнавшей тучи!

Концерт уже подходил к концу, и мы все вместе дружно скандировали: «На большом Каретном», когда в зале появились Густав Карлович и госпожа Сухово-Кобылина.

— В стране «мёртвый час», есть же для массовых мероприятий специальное время.

После его фразы, мы все, я в этом уверен, как-то вдруг впервые явно ощутили, что «мёртвый час» действительно есть. Как есть и «живой час». Который мы только что все вместе пережили!

Воблина Викентьвна каким-то непостижимым образом отыскала пустую бутылку из-под коньяка и обнюхала её так, словно в ней хранился чудесный эликсир молодости, который только что выпили, а ей не оставили! Закончив экспертизу, она удовлетворительно кивнула Густаву Карловичу — типа, всё нормально, все будут жить! Или наоборот: никто не выживет. Второе, наверное, было бы для неё предпочтительнее.