Чтение онлайн

— Вагоноуважатые!

Кому именно принадлежала столь остроумная реплика, сказать трудно, однако сама возможность возникновения подобных аллюзий вызвала у организаторов праздника серьёзные опасения. Об этом свидетельствовало заметное оцепенение, овладевшее членами Лобного Президиума.

Переждав, непростую для человека с открытой душой паузу, руководительница культуры начала заново.

— Многоуважаемые граждане Очевидного-Невероятного!

Бубнёж сменил тональность, и теперь это уже больше напоминало зубодробительную симфонию стоматологических турбинных наконечников.

— Всё сошлось в одной точке: Время, Пространство и, что немаловажно, первый полёт человека в космос! Вездесущая наша Алла Константиновна предупреждала с волнением относительно предстоящих дождей, но, что нам непогода, если уже с первым рассветом ступит на нашу благословенную землю Новый Ход Истории, когда уже ни снег, ни зной, ни даже дождик проливной не способны будут омрачить нашего сознания больше, чем оно уже омрачено!

— Вот этого я и боялась! — Подоспевшая Алконост потянула министершу за руку. — Об этом-то кто вас просил говорить? Надейся, блин, на вас!

Но прервать победный полёт мысли Арины Родионовны оказалось не так-то просто! Похоже, что тот, кто так умело управлял её конечностями, добрался и до её головы.

— Слышите? — Она ткнула пальцем в небо. При этом палец у неё вышел какой-то неправдоподобно тяжёлый, длинный и кривой, будто оглобля. — Слышите?

Услышали, но опять не то!

— Стёпка Разин, сука, пукнул, — пожаловался Достоевский. — Это такая манера у русского человека — в моменты исторических переломов портить общественную атмосферу!

— Совсем что ли? — Министерша покрутила пальцем у виска. — Им про Бога, они — про геморрой с двумя «р»!

И она, закатив глаза, заскулила:

— Жди меня и я вернусь,

Только очень жди!

Жди, когда наводят грусть

Жёлтые дожди!

Народ, приобщённый к ценностям культуры, привычно приготовился вытерпеть эту пытку до конца, но Арина Родионовна неожиданно решила обратиться за помощью к залу. Она поискала кого-то в толпе, ей обязательно нужен был кто-то, кто разделит её боль и надежду особенно ярко и безоговорочно, таким человеком оказался Левша. Он выдвинулся на переднюю линию и вытянул руки навстречу просящей.

— Он сказал «Поехали!», он взмахнул рукой!

Левша наглядно показал, как он это сделал! И уже дуэтом они закончили под дружное рыдание:

— Словно вдоль по Питерской, Питерской,

Пронёсся над Землёй!

Плакали и стар, и млад. Как водится, пример подал Есенин.

Потом долго молчали. И опять все — и стар, и млад. Просто наслаждались тишиной и покоем. Я вспомнил, как благотворно действовала на нас, пацанов, всякая пауза в деле распилки дров — пилу включали с раннего утра, и она не смолкала до самой темноты, разве что вот эти короткие перекуры, дававшие возможность услышать ещё что-то кроме воя мотора и визга цепи, доводящих всех нас буквально до истерики. Единственными, кого это не раздражало, были сами пильщики, периодически заправлявшие бензином не солько нутро пилы, сколько своё собственное!

Было слегка непривычно, когда Василий Васильевич и Воблина Викентьевна поднимались на Лобное место при всеобщем равнодушном молчании, обычно всякое их появление вызывало бурные эмоции, по накалу сравнимые разве что с прохождением по парадной брусчатке бронетанковых войск под руководством главнокомандующего Бронислава Скорострелова! Говорят, был тут такой плейбой, которого стараниями всё той же Воблины Викентьевны, будто бы отправили давеча на курсы повышения скорострельности.

Было очевидно, что присутствие на Лобном месте накладывало на присутствующих определённый отпечаток. Всякий, кто оказывался там, обращался к другому с приветствием: «Что в лоб, что по лбу!». Во всяком случае, члены Консилиума поприветствовали друг друга именно таким образом.

Потом оркестр сыграл Глинку, правда, догадаться, кто именно был автором представленной композиции без комментария дирижёра, было практически невозможно! Но настроение музыканты испортили окончательно, а это главное.

Несколько пожилых участников торжества, услышав музыку, принялись было водить вокруг ёлки хоровод, но тут прилетели грачи и оттеснили празднующих в тупичок на задках площади. Там беднягам поставили уколы и раздали газеты — каждому по два свежих номера «АБВГДейки» на тот случай, если старики аварийно захотят в туалет.

Арина Родионовна, с трудом прервав затянувшийся приветственный поцелуй с Председателем Консилиума, предложила ему буквально пару слов.

Оркестр заиграл снова, но его остановили уже на второй ноте.

— Друзья мои, — сплёвывая с губ остатки министерской помады, обратился к присутствующим Василий Васильевич, — дамы и, собственно говоря, господа! Я рад видеть вас в добром здравии, именно — в добром, ибо здравие, как вы сами понимаете, бывает и недобрым. Поэтому предлагаю, на всякий случай, сделать несколько круговых движений головой. До хруста в шее. Показываю.

Он показал, все повторили. По крайней мере, те, кому эту самую голову как-то удалось обнаружить.

Сколь долго продлилась бы эта физкультминутка, сказать трудно, я думаю — до утра, но только она неожиданно была прервана трубным гласом, произведённым одним из наиболее рьяных музыкантов, после чего грачам пришлось вступить с трубачом в продолжительную схватку — в неравном бою за инструмент бедняга упирался из последних сил!

— Надо бы ещё поприседать, — продолжил Василий Васильевич после того, как неугомонному нарушителю регламента поменяли трубу на пустышку, — но это ладно… Оставим, как говорится, на закуску…

— Какую ещё закуску, Василий Васильевич, — взбрыкнулась Воблина Викентьевна, — о чём вы говорите, вообще!

— Густав Карлович… — Главный сделал шаг назад, демонстративно проигнорировав реплику коллеги. — Прошу вас, голубчик!

Как только Ангел 4 решительно встал на его место, Василий Васильевич по- дружески похлопал диссертанта по плечу.

— Это тот самый человечный человек, друзья мои, который, собственно, и проведёт главную церемонию сегодняшнего праздника. Нам же с вами остаётся лишь по возможности чётко и неукоснительно следовать всем установленным требованиям.

— Спасибо, Василий Васильевич! — поблагодарил шефа «самый человечный человек». — А теперь позвольте небольшое предисловие! Сергей Александрович!

Есенин не среагировал. Поговаривали, он тайно употреблял циклодол. Может, поэтому?

— Господин Есенин! — уже более настойчиво обратился е поэту Густав Карлович. — Мы вас просим, дайте нам напоследок верный камертон!

— Камертон? — Есенин разбередил упрямой пятернёю золото кудрей. — Напоследок? Да легко!

Жизнь — обман с чарующей тоскою,