Чтение онлайн

Единственное, что он добавит к трудам Джеймса Милля, когда будет их комментировать в издании 1869 года, — это экскурсы в физиологию нервной системы. Но это я опущу.

Про Герберта Спенсера (1820–1903) наши философские словари до сих пор пишут: «английский мыслитель, один из основоположников позитивизма» (Ф. С. Фролова, М., 2001). Сам Спенсер обиделся бы на них. В «Автобиографии» он объясняет, что это недоразумение возникло, скорее, из-за желания последователей Конта приписать своей школе и то, что нашел Спенсер:

«Ученики Конта серьезно убеждены в том, что я многим обязан их учителю. Это, пожалуй, правда, но не в том смысле, как они думают. Я обязан ему одним: антагонизмом, существующим между нами.

Восставая против иных его точек зрения, я развил некоторые собственные воззрения. Когда из поля исследования изгоняются известные положения, область вашей мысли суживается, и вы ближе подходите к искомым решениям. Именно в этом смысле оказала мне услугу "Позитивная философия" или, вернее, ее начало (так как я не читал ни социологии, ни биологии, ни химии). Возможно, что если бы я не отверг выставленной Контом классификации наук, я никогда бы не обратил внимания на этот вопрос и никогда не приступил бы к исследованию, закончившемуся появлением "Происхождения знания". А не займись я вопросом о происхождении знания, я никогда не пришел бы к идеям, которые могли стать центральным, организующим принципом для "Начал психологии"» (Спенсер, Автобиография // Спенсер, Воспитание, с. 231–232).

В этом отрывке Спенсер, по сути, рассказал о своей науке очищения, правда, не научной, а вполне бытовой. Что касается его жизненного пути, то он стал философом, поработав железнодорожным инженером и убедившись в силе техники и технологии. А значит, в могуществе Науки. Как и Конт, он зажегся мечтой занять достойное место у трона повелительницы и для этого решил создать собственную классификацию Наук, отталкиваясь в этом деле от классификации Конта. Воплотилось это в 10 томах «Синтетической философии».

Творя классификацию, можно было следовать за Контом и считаться его учеником или отрицать его. Но Спенсер был болезненно самолюбив. Не замечать Конта было невозможно. И Спенсер построил свое основание научного трона на отрицании Конта. Для этого ему пришлось заменить множество контовских кирпичей на новые. К примеру, он исходит вот из такого утверждения:

«Я начинаю с указания на глубокую ошибочность общераспространенного мнения о том, будто знание, называемое наукой, вполне отлично от обычного знания. Наука произошла из обычного знания, и задача исследователя сводится к определению путей ее происхождения» (Там же, с. 232).

Далее Спенсер медленно, но верно подводит читателя к мысли, что Наука — это не иной способ познания мира по сравнению с естественным, а вершинная ступень эволюции нашей познавательной способности. Особенно вершинно естественнонаучное познание. Того, что этот способ познания есть некая ритуальная форма поведения определенного сообщества, он не видит. Не видит и того, что стало очевидно в XX веке, а именно, что у других научных и не научных сообществ могут быть другие столь же ритуальные способы познания, как, например, противопоставляемый естественнонаучному в начале XX века культурно-исторический, или в конце XX века гуманистический. Спенсер в действительности не исследует познание, а убеждает читателей сдаться Науке.

Связывающим материалом всех его построений стала эволюционная теория англичанина Дарвина. А в отношении сознания, которое интересует меня, он столь же патриотично исходил из ассоциативной психологии.

Там же в «Автобиографии» он излагает самые общие взгляды на развитие, а точнее, эволюцию сознания.

«Если оставим в стороне то понимание сверхъестественного, которое можно встретить у многих диких и полудиких народов, верующих в материальное возрождение и думающих, что мертвецы являются в видимой форме, что с ними <…> снова приходится сражаться в битвах, или что они, выйдя из могил, охотятся, как уверяют многие дикари; если начнем считаться с теорией призраков <…>, по которой душа, понимаемая более или менее спиритуалистически, уходит в момент смерти для того, чтобы после некоторого времени снова воплотиться— то увидим, что вначале вовсе не существовало сознания связи между характером человека и телесным строением. Одновременно с идеей двойственности возникает вера в то, что характер есть дух, тело — только жилище его, без всякой с ним причинной связи» (Там же, с. 233).

Автобиография — довольно зрелое произведение Спенсера. И все же насколько желание подтащить все к определенному убеждению делает примитивным ее язык! Местами он выглядит бездумным. Ну как понимать это «веру в то, что характер есть дух»? Люди видели, что это характер, но верили, глупые, что это дух, — так что ли? Спенсер это не Вундт, который посвящает народным верованиям том за томом, возможно, отрицая вот этот естественнонаучный примитивизм Спенсера, как тот сам отрицал примитивизм Конта. Спенсеру до народных представлений, в общем-то, нет дела, ему как можно быстрее надо перескочить к умным вещам. И к «распространению передовых идей».

«Очень трудно сказать, когда именно зародилось понятие о связи между духом и мозгом. <…>

Но надо сделать еще один шаг: нужно признать, что психические явления, как в качественном, так и в количественном отношении, обусловлены устройством мозга лишь отчасти. Глубина духа зависит не только от состояния мозга, но и от состояния всех внутренних органов» (Там же, с. 233–234).

Далее Спенсер доказывает, что безобразные люди глупее красивых, потому что люди чувствуют к ним отвращение и заглушают в них умственные способности. Оставляю без комментариев и перехожу к сознанию.

«Перейдем теперь от психофизических соотношений к прямым. Под психофизическими соотношениями я подразумеваю отношения между продуктами духовной жизни человека и его телосложением, то есть размерами и качествами его жизненных органов с их периферическим развитием в виде артерий и вен.

Сознание тотчас же обрывается, как только кровь перестает поступать в мозг. И величина и характер душевных явлений, лежащих в основе сознания, изменяются — при прочих равных условиях — в зависимости от быстроты, количества и качества доставляемой мозгу крови. Другими словами: они изменяются в зависимости от абсолютной и относительной величины органов, перерабатывающих пищу в кровь, органов, вызывающих обращение крови, и органов, которые ее очищают.

Что мысли и чувства по своему характеру и силе зависят от изменений вышеуказанных факторов, это знают все, но далеко не все могут вывести отсюда соответствующие выводы. <…>

Но если различия в способностях и чувствах определяются различиями в тех чисто физических процессах, которые обуславливают собой деятельность мозга, то ясно, что такое же постоянное влияние на духовную жизнь человека, как в области ума, так и в области чувства, будут иметь и постоянные различия в абсолютной и относительной величине тех органов, которые участвуют во всех этих процессах, — другими словами, различия в телосложении. Очевидно, характер человека должен предопределяться его структурой» (Там же, с. 235–236).

Очевидно? Давайте немного перестроим это убеждение и превратим его в рассуждение, достойное философа, каким считался Герберт Спенсер. Начнем с допущения или предположения: если работа ума или сознания зависит от мозга как телесного органа, то она должна зависеть и от снабжающих его кровью органов, а значит и от всего телосложения.

В таком случае люди сложенные наилучшим образом, очевидно, должны показывать наилучшую работу ума, как, например, показывают ее спортсмены, культуристы, вышибалы, и вообще люди хорошо развитые физически… Что-то не так?