Чтение онлайн

Может быть, под хорошей деятельностью ума Спенсер имел в виду, что человек хорошо развитый телесно, реже падает в обмороки, а значит, и сознание у него работает лучше, потому что не теряется? Но определяет ли это «духовную жизнь человека как в области ума, так и в области чувства»?

Если мы продолжим наше строгое рассуждение, то вывод из него будет таков: предположение о зависимости работы ума и чувства от телесных органов позволило выявить отсутствие прямой и очевидной зависимости духовной жизни человека от его мозга. Зато оно выявило прямую зависимость перерывов в этой жизни от работы мозга. Иными словами, мозг и другие телесные органы обеспечивают непрерывность и «силу звучания» нашего сознания, как радиоприемник, работающий на электрической энергии, обеспечивает качественный или некачественный прием вещающих радиостанций.

Вот такой эффект дает вульгаризация науки. Она обращает плюсы в минусы. Поэтому Энгельс так и воевал с вульгаризаторами материализма.

Впрочем, оставлю этот промах Герберта Спенсера лишь штрихом к его биографии. Мне гораздо любопытнее посмотреть, как он понимал сознание в своем главном труде, посвященном сознанию, — «Основаниях психологии», ставшем одной из главных частей всей его Синтетической философии. Тут, правда, надо сделать одну оговорку. К слабостям Спенсера-психолога относится не только то, что он вовсю пытался притянуть учение о нервной деятельности к психологии восприятия и ко всей психологии, чтобы сделать ее более наукообразной. Но эта же тяга к наукотворчеству и наукообразности заставила его писать свой десятитомник, отталкиваясь от первого труда, называвшегося «Первоначалами» или «Исходными принципами» (First principles).

Безусловно, это выглядит очень научно — поучая людей, сначала рассказать им об исходных основаниях, а потом на них выстроить стройное здание Науки. Мартин Идеи — малообразованный герой Джека Лондона — именно за то был благодарен Спенсеру, что тот позволил ему обрести «стройное и цельное представление об устройстве мира». В этом представлении, что особенно ценно, все было взаимосвязано и давало ощущение объяснимости одного другим без противоречий. Как ловко!

Эта ловкость, однако, была того же уровня, что и в рассуждении о том, что ум зависит от пищеварения. Иными словами, такой подход был бы хорош, если бы сначала было проделано полноценное исследование, создано описание всех явлений мира и сделаны предположения, как объяснить те или иные явления и их сочетания, затем предположения эти были бы проверены, и из них был бы сложен цельный и непротиворечивый образ. Вот после этого его можно было бы излагать, начиная с определения неких законов и первоначал, которые и позволили сложиться именно такому сочетанию явлений. Это и есть, собственно, научный путь поиска истины: описание, исследование, проверка — рассказ. Но для такого рассказа потребовалось бы написать не 10, а 20 томов — сначала исследовать, а потом учить! У Спенсера не было времени, слава могла уйти!

И он сходу пишет какие-то первопринципы, а потом, когда описывает предметы частных наук, время от времени налетает на явления, которые не укладываются в его образ. Тогда он просто заявляет что-то вроде: а сие невозможно! Смотри параграф такой-то Основных принципов.

Итак, Основания его Психологии начинаются с Нервной системы. Уже при жизни Спенсера его неохватный труд начали перелагать в сокращенном виде. Спенсер одобрил такое однотомное переложение Говарда Коллинза, как точно передающее его мысли. Из-за его краткости я буду пользоваться им для передачи общих понятий Спенсера. В частности, дав очерк неврологии, Спенсер попытался создать переходную науку к психологии, назвав ее Эстофизиологией.

«§ 41. Здесь мы переходим к совершенно другой точке зрения на наш предмет. Здесь мы должны рассмотреть нервные явления, как явления сознания. Изменения, рассматриваемые как виды NonEgo (Не-Я) и выраженные в предыдущих разделах в терминах движения, нужно теперь, рассматривая их как виды Ego (Я), выразить в терминах чувствования.

Признавая справедливость того убеждения, принятого как публикой, так и наукой, что все человеческие существа, известные объективно, имеют чувствования, подобные тем, которые каждый знает субъективно; признавая затем справедливость того <… >убеждения, что чувствования сопровождают нервные изменения, признавая оба эти положения, мы обратимся теперь к рассмотрению в главных чертах отношения между чувствованиями и нервными переменами» (Спенсер, Синтетическая философия, с. 149).

Тот же самый подход — не найти первоначала путем исследования, а поставить их себе изначально как условия некой задачи, — в свое время привел Джеймса Милля к утверждению, что раз слова, чувства и ощущения используются одинаково, то это просто разные имена для одной и той же вещи. Соответственно, Спенсер, росший в той же традиции мысли, меняет «вещи», сохраняя способ рассуждения. Он «гораздо научнее» Милля, потому что придумал этому обобщению естественное объяснение: все определяется кровепитанием.

Выглядит его теория сплошной благоглупостью, начиная с первой звонко-бессмысленной фразы:

«§ 42. Обстоятельства, обуславливающие одно явление, тождественны с обстоятельствами, обуславливающими другое явление. Условия, необходимые для возникновения нервной деятельности, необходимы также и для возникновения чувствования. Способность чувствовать зависит от непрерывности нервного волокна между центром и периферией, от поддержания давления и температуры в известных пределах и от количества и качества доставляемой крови.

§ 43. Что некоторые нервные изменения, имеющие субъективную сторону в ранний период жизни, теряют ее в более поздний период; что существуют всевозможные переходные ступени между вполне сознательными и вполне бессознательными нервными деятельностями; что в зрелом возрасте нервная деятельность может иметь или не иметь субъективную сторону, смотря по тому, будет ли она сильна или слаба, — все это объясняется тем, что чувствования отражают субъективную сторону этих нервных изменений только тогда, когда они доходят до общего центра нервных соединений» (Там же, с. 149–150).

Далее, если я правильно понимаю, Спенсер пытается связать сознание с молекулярным движением. Это я опускаю, сохранив лишь своеобразный вывод:

«§ 48. Эмоции согласуются с теми же общими законами, что и ощущения. Они изменяются соответственно количеству и качеству крови» (Там же, с. 151).

К собственно психологии Спенсер обращается в разделе, посвященном Субстанции Духа. И тут он делает действительно важную, на мой взгляд, попытку найти единицу сознания. По существу, это все то же усилие создать из Психологии естественную Науку, подобно Физике или Химии. И если у них есть своя единица вещества в виде атома, то нельзя ли найти нечто подобное для «вещества», именуемого сознанием.

Сама по себе такая постановка вопроса мне кажется подлинно научной и может дать какую-то определенность, если мы найдем такую единицу или докажем, что ее нет. Но при этом Спенсер ищет единицу, первокирпичик сознания, которому сам же отказал в праве на существование. Ведь, начиная с Джеймса Милля, ассоцианисты убеждены, что сознание — это лишь слово без вещи, созданное для обобщенного обозначения ощущений, чувств и эмоций, что, кстати, тоже лишь лишние слова, потому что это все одна и та же вещь. А какая?

«§ 60. Перейдем теперь к доступному нам частичному знанию особенных состояний Духа, характеризуемых качественными различиями. Хотя индивидуальные ощущения и эмоции, реальные или идеальные, из которых построено сознание, кажутся простыми, однородными, неразложимыми, недоступными для исследования, однако в действительности они не таковы.

Существует по крайней мере один род чувствования — музыкальный звук, который очевидно разложим на более простые чувствования» (Там же, с. 153).