Чтение онлайн

— Похоже, трудновато будет его ограбить, — помрачнел Вошберн. — И как мы втроём сможем вывезти все эти пушки, когда попадём внутрь?

— Может нам и не придётся его обворовывать, — заметил Экстрем. — Я довольно хорошо знаю Берта много лет как ружейного фаната, вроде меня самого. Он всегда был довольно консервативным и правых взглядов.

— Может и так, но Добрармия не относится к правому крылу, — сказал Хэтфилд. — Мы — революционеры, а многие из нас откровенные нацисты, включая меня самого. Мы стремимся спасти нашу расу. А консерваторы хотят только сохранить свои деньги.

— Ээээ, возможно, — признал Экстрем. — Ну, я не знаю. Филдс пару раз так высказывался, что я подумал, не стоит ли потолковать с ним. Последние годы были настоящим откровением для Берта и многих ему подобных. Они начинали, веря всей крикливой пропаганде после теракта 11 сентября, размахивали флагами Амуррики, пялились как зомби на передачи «Фокс Ньюс» и глотали любоё дерьмо, состряпанное неоконами, топая и хлопая Бушу Ушастому, когда тот начал эту бесконечную войну на Ближнем Востоке.

Конечно, самое главное для большинства людей было, наконец, найти группу людей с тёмной шкурой, которых белым официально разрешили ненавидеть. Они переносили свою настоящую ненависть к ниггерам и мексиканцам на беднягу Апу [7] из магазина «На скорую руку». А потом война затянулась на годы, и некоторые из правых поумнее, вроде Берта, начали замечать противоречия, мелочи тут и там, которые не совсем вписывались в официальную версию событий.

— Вроде того факта, что каждое вторжение США для захвата нефти кончалось провалом? — спросил Хэтфилд.

— Это, конечно, но и другие события, — ответил Экстрем. — Думаю, одним из лучших непредвиденных последствий ближневосточного крестового похода оказалась невозможность для нашей верхушки как обычно спрятать уши Израиля за всем этим бедламом. Человечек за кулисами, наконец, был вынужден действовать в открытую. Я в самом деле слышал от Берта пару замечаний о сомнительной официальной версии теракта 11 сентября и намеков на то, что Израиль мог быть в этом замешан, чтобы затащить Америку на Ближний Восток. После той второй интифады в начале 2000-х годов, когда стало очевидно, что жиды теряют своё военное превосходство над арабами и не смогут вечно отбиваться от всего мусульманского мира.

Хэтфилд присвистнул.

— Усомнился в 11 сентября? Этого хватит, чтобы тут же загреметь в федеральную кутузку за слова ненависти. Как называется та статья закона? «Распространение вредоносных и беспочвенных теорий заговора в отношении правительства Соединённых Штатов или любого из их союзников»?

— Ну да, конечно, только мы все знаем, что имеется в виду один единственный союзник Штатов, — сказал Экстрем. — Слушай, давай я поговорю с Филдсом. Ему не обязательно знать о вас двоих. Мы с Бертом давно знакомы, и не думаю, что он на меня стукнет, но даже если это случится, то погорю я один. Надеюсь, что смогу убедить его отдать нам часть или всю его коллекцию, и нам не придётся планировать сложный и рискованный грабёж.

— Ладно, попробуй, — не очень охотно согласился Хэтфилд. — Только осторожно, зайди издалека, не дави, и если почувствуешь что-нибудь не то, сразу откажись. Помни, что нас пока только трое, и я не хочу искать другого интенданта.

В тот вечер Берт Филдс был удивлен неожиданному приходу своего старого приятеля по стрельбе и оружейного мастера Экстрема в свой просторный викторианский особняк с шестнадцатью комнатами, стоящий на высоком выступе длинного хребта с видом на Асторию.

— Заходи, Лен, — охотно пригласил он Экстрема в своё логово. — Присаживайся. Мэри Лу уехала к сестре. Последнее время у Анны нелады со здоровьем.

Филдсу с женой было хорошо за семьдесят. Раньше Филдс был директором компании по производству электронных плат в Портленде, которую продали и перевели в Индию, но ему выдали щедрый «золотой парашют», он переехал в Асторию и последние двадцать лет с успехом вкладывал эти деньги во всё, от недвижимости до золотых монет и европейских ценных бумаг. Несомненно, он был миллионером.

— Выпьешь? — предложил Филдс. — Коньяк? Бурбон? Выбирай себе отраву.

— Имбирную колу, если есть, — ответил Экстрем. — Я больше не пью.

— Да ну? Тогда у тебя больше ума, чем у меня, — усмехнулся старик, открывая маленький холодильник под барной стойкой, устроенной в его берлоге, и вытащил банку имбирной колы с пластиковым стаканчиком, в который бросил кусок льда. Потом передал напиток Экстрему, а себе плеснул изрядную дозу коньяка.

— Может, сигару? Есть доминиканские «Маканудо Супримес».

— Ты вряд ли будешь таким радушным, когда узнаешь, зачем я пришёл, Берт, — сказал Экстрем.

— Ого? — удивлённо воскликнул Филдс.

— Я перейду прямо к делу, хотя сначала это может так и не показаться, — продолжил Экстрем. — Просто немного меня послушай.

Он показал на снимок на каминной полке, на котором несколько молодых морских офицеров стояли на полётной палубе старого авианосца.

— Ты как-то говорил, что снимок сделан, когда ты служил на «Китти Хок», наносившем воздушные удары по Северному Вьетнаму, верно?

— Ага, — с грустью подтвердил Филдс. — Слева — я, справа Эл Вителли, а в центре Брет Холстед. Эл умер от рака несколько лет назад, а Брета убили в федеральной тюрьме Атланты. Он рассказал анекдот про ниггеров и получил пять лет за слова ненависти. И судья обошёлся с Бретом ещё мягко из-за его возраста. Ему было 64. В первый же день охранники просто выгнали Брета во двор, где банда чёрных забила его до смерти.

Голос Филдса был бесстрастным и ровным, как будто они говорили о погоде.

Экстрем не знал о смерти старого друга Филдса со времен службы на военно-морском флоте. Такая неожиданность облегчала его задачу.

— Это прямо относится к тому, о чём я хочу поговорить с тобой, — твёрдо сказал Экстрем. — Берт, Америки, которую мы когда-то знали, и где родились, Америки, за которую ты воевал во Вьетнаме, той Америки сегодня уже нет. Она больше не существует. Она ушла навсегда. И никогда не вернётся. Мне нужно знать, понимаешь ли ты это, согласен ли ты со всем этим? Потому что, если ты этого не понимаешь, мне нет никакого смысла продолжать разговор.

— Конечно, понимаю! — прорычал Филдс, залпом выпил свой коньяк и двинулся к бару за следующей стопкой. — И благодарю Бога каждый день, что я достаточно стар и богат, и мы с Мэри Лу сможем умереть с некоторыми удобствами, прежде чем эта мерзость придёт и разрушит всё на свете. Я благодарю Бога, что все наши дети — порядочные и любящие мужчины и женщины, и если их матери с отцом придётся лечь в больницу, они не сговорятся с каким-нибудь врачом-евреем незаметно сделать нам смертельный укол по закону об обращении со стариками, как с собаками. Извини, по закону о качестве жизни пожилых граждан, чтобы заполучить этот дом и наши деньги. Ты знаешь, так случилось с некоторыми из наших друзей, с тех пор как падальщики в Конгрессе США приняли тот проклятый закон. Каждое утро я включаю «Си-Эн-Эн», и это всё, что я могу сделать, чтобы не выблевать свой завтрак. Да, Лен, я понимаю, что Соединённые Штаты Америки превратились в вонючую выгребную яму, заполненную трупами, кровью и дерьмом. Так какого чёрта ты спрашиваешь?

— Потому что я хочу попросить тебя об одной любезности, — решил пойти ва-банк Экстрем. — Я хочу, чтобы ты, Мэри Лу и, возможно, Анна уехали куда-нибудь в небольшой отпуск на пару дней. Поездка за покупками на Рождество была бы хорошим предлогом. А перед отъездом ты дашь мне коды от системы охраны ворот на подъездной дороге в дом, и от дверей в твоём флигеле на заднем дворе. Когда вы вернётесь, то будете потрясены и расстроены, узнав, что стали жертвой кражи со взломом. Неизвестное лицо или группа лиц взломают твою пристройку, и все твои стволы и боеприпасы исчезнут.