Чтение онлайн

Я помню, как не знала — уйти или остаться. Как сжимала руки за прилавком, когда он заходил, не зная, что боюсь и хочу одновременно.

Потом — та ночь. Та, после которой я стала другой. Не сразу — но точно. Ночь, когда он впервые дотронулся до меня не как хозяин, а как мужчина, с болью, с яростью, с таким отчаянием, которое невозможно сыграть. Поцелуй — не ласка, а почти пощёчина. Боль — не наказание, а признание. Тогда я думала, что сломаюсь. А оказалось — это был момент, когда я начала меняться.

Потом было всё.

Запах гранат. Слезы на холодном кафеле. Паспорт в огне. Его крик. Его пощёчина. Моя ненависть. Его ревность. Его брат. Его сыновья, которые стали для меня не просто чужими детьми, а болью его сердца. И мои слёзы. Горькие, детские. Когда казалось — я не справлюсь.

Но я справилась.

Я прошла через это. Через страх, через боль, через одиночество и недоверие. Через его молчание и жестокость, через свою упрямую любовь и слабость. Через предательство, смерть, прощение. Через всё.

И если бы меня сейчас спросили — хочу ли я пройти это снова? Хочу ли я снова пережить унижение, ту ночь, те недели в клетке, тот страх, когда брат держал на нас пистолет, когда казалось — всё кончено…

Я бы, наверное, закатила глаза. Пошутила бы. Сказала что-нибудь колкое.

Но внутри — знала бы точно.

Да.

Потому что всё это привело меня сюда. В его объятия. В эту постель. В эту точку, где мне впервые по-настоящему спокойно.

Где я — его.

И где он — мой.

Навсегда.

Я бы всё это прошла. Снова.

Через страх. Через боль. Через кровь и ложь.

Лишь бы оказаться здесь.

С ним. В этой палате.

Беременная.

Живая.

Любимая.

Он вдруг замирает, тихонько целует в висок, будто почувствовал, о чём я думаю.

— Ты себя нормально чувствуешь? — спрашивает. Голос — низкий, хриплый, немного сонный.

— Рана пульсирует, но мне хорошо, — шепчу в ответ, не открывая глаз. — Даже слишком.

— Это плохо?

— Это… страшно. Потому что я не хочу, чтобы заканчивалось.

Он ничего не отвечает. Только прижимает меня крепче.

И этого — достаточно.

— Я не откажусь от сыновей, — говорит он вдруг.

— Я этого и не жду, — открываю глаза, смотря на его серьезный профиль.

— Я думал… Сказать им про Камиля. Всё. Но, знаешь… пусть лучше ненавидят меня, чем мать.

— Почему они должны тебя возненавидеть?

— Я разведусь с ней. И заберу их. Разрушу их привычный мир. И потому что ты будешь в нём. Станешь им новой матерью. Так что нас ждёт весёлая жизнь.

— Тебе не кажется, что это жестоко, отбирать детей у матери.

— Она сможет их видеть, но жить они будут с нами.

— Похоже, пуля зря прошла навылет, — бормочу. Он смотрит строго, но уголок его губ всё же дёргается.

Я понимаю: да, всё сложно.

И да — теперь нас уже не двое.

— Очевидно мне предстоит применить весь свой педагогический талант, чтобы найти общий язык с двумя подростками.

— Ань.

— Что?

— Я люблю тебя.

Нежность топит с головой, в груди образуется горячая патока, которая растекается по венам, заставляя прослезиться.

— А я тебя, мой одержимый Тигран.

— Кто бы мог подумать, что я буду сидеть на трибуне в этом дурацком шарфе, — раздражённо бурчит Тигран, не отрывая взгляда от поля. Шарф действительно нелепый — ярко-синий, с гербом команды, за которую теперь играет наш младший. Он смотрится на нём почти комично, но, честно говоря, я люблю, когда он такой — ворчащий, поглощённый, но рядом.

Однажды я шла в сторону дома и случайно заметила, как Мурад гоняет мяч с соседскими мальчишками. Он двигался сосредоточенно, точно, ни разу не взглянул по сторонам. Тогда во мне что-то сжалось. Я подошла, спросила — хочешь попробовать по-настоящему? Он промолчал, пожал плечами. Но не отказался.

С этого, наверное, и началось.

Мое предложение заняться этим профессионально и послужило толчком в наших отношениях.

Поначалу он воспринимал меня как мебель — всегда здесь, не мешаю, не вмешиваюсь. Но постепенно лёд тронулся. Где-то в игре, где-то в разговоре, где-то в том, как я просто держала его вещи после тренировки.

Теперь он — мой Мурад, а не просто сын Тиграна.

С Рустамом оказалось всё сложнее. Он долго не мог прийти в себя после болезни. Но после рождения Сабины он оттаял. Теперь порой соревнуется с Тиграном за право погулять с ней, и я почти уверена — это не просто детское желание, а попытка быть нужным, значимым.

Я знаю, что Тигран делал тест на отцовство.

Мне не нужно было задавать вопросов.

Камиль сам обмолвился об этом с издёвкой, в последнюю встречу, когда он и Наира приходили навещать мальчиков.

Но я не обижена.

Я даже не заговаривала с Тиграном на эту тему.

Потому что понимала: это было не о недоверии, а о недоверии к себе.

Он жил с мыслью, что не может иметь детей. И когда мир переворачивается — нужно хоть что-то держать в руках.

Это была уверенность, которую ему пришлось выцарапывать обратно.

Это влияло на всё.

На бизнес. На сделки. На то, как он смотрел в зеркало.

Ему пришлось отправить отца на родину — раз и навсегда. И после этого ему перестали доверять, многие отвернулись, партнеры ушли.

Но он не сдался.

Он взял себя в руки, нашёл новых людей, поднялся ещё выше.

Раньше работал только с представителями своей диаспоры, теперь стёр границы. Стал свободнее. Увереннее. Жёстче.

Да, он много работает.

Да, порой его приходится вытаскивать из цифр.

Но дома он другой.

Он смеётся с сыновьями, спорит, играет, сидит вот в этом нелепом шарфе и — ждёт гола.

— Да бей же ты! — вскакивает он. — Ну чего он пас отдал, мог ведь ударить!

— Ну не всё сразу, — улыбаюсь, сдерживая смех.

— Получит сегодня у меня, — бурчит.

— Для этого у него есть тренер. У тебя немного другие задачи.

— Не нуди, — отмахивается он, и вдруг резко вскакивает. Наши забивают гол, Тигран орёт — и тем самым будит Сабину, которая спала у меня на руках. Она морщится, начинает кряхтеть.