Чтение онлайн

Поцелуй — долгий, нескромный, абсолютно неприличный из разряда 18+.

Он не для чужих глаз. Он для тех, кто не боится сгореть прямо на кухне.

Язык скользит вдоль её, впечатывается, захватывает, а потом замедляется, как будто смакуя. Слюна тянется между нашими губами, когда мы на миг отрываемся друг от друга, и в этом взгляде — всё: похоть, нежность, жажда.

— Мечтала об этом всю лекцию, — шепчет она, тяжело дыша.

Я улыбаюсь, прижимая её бёдрами к столу.

— В мокрых трусиках?

— Проверь, насколько они мокрые сейчас.

Я поднимаю её, усаживаю на стол, не спрашивая.

Аня легко поддаётся, выгибается, закидывает одну ногу мне на бедро. Платье сдвигается вверх, открывая гладкую кожу. Мои ладони скользят по внутренней стороне её бёдер, поднимаясь выше. Горячая. Моя. Ждущая.

Раздвигаю ноги шире, вжимаюсь ближе. Пальцы находят центр жара.

Трусики мокрые, ткань натянута плотно. Я вдавливаю пальцы сквозь неё, чувствуя, как её тело отвечает — резко, жадно, будто ждало только этого прикосновения.

Она вскидывает голову, рот приоткрыт, дыхание срывается.

— Тигран…

Но я не отвечаю. Я смотрю, как она вздыхает, когда я сильнее нажимаю, как подрагивают бёдра, как пальцы цепляются за край стола.

— Мокрая сучка, — лижу твердые соски, сжимаю одной рукой грудь до вскрика.

— Весь день думал, как трахну тебя.

Она не отвечает — только запрокидывает голову, а я продолжаю вдавливать пальцы в ее дырочку через ткань, пока она не начинает извиваться, словно мир за стенами кухни перестал существовать.

Она выгибается на столе, губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается.

Я опускаю взгляд — трусики влажные, почти прозрачные от соков, что стекают каплями по бедрам. Пахнут так, что сводит яйца.

Медленно засовываю пальцы под ткань, сдвигая её в сторону. Кожа подушечек сразу ощущает узенькую дырочку — горячую, скользкую, мягкую, как шёлк, натянутый от нетерпения.

Она влажная до безумия, и я почти слышу, как тело пульсирует в такт нашему дыханию.

— Умоляй меня — шепчу, глядя в её глаза.

— Прошу, Тигран, трахни меня пальцами… Покажи, как скучал.

— Хорошая девочка.

Я ввожу один палец, медленно, смакуя, наблюдая за каждым её движением, каждым дрожащим вдохом. Затем — второй. Глубже. Тепло охватывает меня, как будто втягивает, принимает, просит больше.

Она всхлипывает, запрокидывает голову, прикусывает губу.

Я двигаюсь нежно, размеренно, ощущая, как она раскрывается, как мышцы дрожат от напряжения, как бедра сами начинают встречать ритм.

— Вот так… умница…двигайся, жестче. — хрипло, со стоном.

— Ты течешь от моих пальцев, что же будет если я засуну член.

Её бёдра начинают дёргаться, дыхание срывается, взгляд мутнеет.

Я чувствую — она на грани. Ещё чуть-чуть — и…

Я замираю.

Она вскидывает на меня глаза, влажные, туманные, умоляющие.

— Кричи! — дразню, двигая пальцами чуть глубже, чуть медленнее, чтобы подарить ей это ощущение, когда всё мирское исчезает и остаётся только мы. Только сейчас.

И она кончает у меня на пальцах, выгибаясь навстречу, без стеснения, без тормозов — вся, как есть. Я вытаскиваю пальцы, сую ей их в рот и наслаждаюсь тем, с какой жаждой она их облизывает.

***

Как вы оцениваете поступок Тиграна? Правильно ли он поступил с Камилем? Или не имеет права распоряжаться чужой жизнью?

Она извивается у меня на руках, скользит бедром, тянется к ремню. Пальцы цепляются за пряжку, ловко расстёгивают, уже почти —

— Аня.

Мой голос срывается тише, чем хочу.

Она поднимает на меня глаза — зрачки тёмные, губы приоткрыты.

— Ехать уже надо. — Я осторожно отстраняюсь, убираю её руки. — Собирайся.

Момент рушится, как карточный домик. В её лице сразу что-то меняется. Щёки подёргиваются, губы поджимаются, взгляд — вниз, в пол.

— Меня там никто не ждёт. — Голос тихий, почти стыдливый. — Я… разрушила вашу семью.

Подхожу ближе. Смотрю ей в глаза.

— Ты спасла её. Если бы не ты — я бы всё равно узнал правду. И убил бы Камиля. А значит — убил бы и Рустама.

Она качает головой.

— Но этого никто не знает.

— Зато все знают, что я… увела тебя у Наиры. А ведь собиралась выйти за Камиля.

Я провожу пальцами по её щеке. Она тёплая, нежная.

Слишком много на себя взяла, моя девочка.

— Пусть говорят, что хотят.

Но ты — моя.

И это знают все, кто важен.

Она усмехается чуть горько:

— И когда тебя стало волновать, что о тебе думают?

Я сжимаю челюсть, медленно выдыхаю.

— Ты со мной. А значит, никто не посмеет сказать тебе ни слова.

Наира туда не придёт. Я позабочусь.

Она молчит. Долго. Потом:

— А твой отец?..

— Ты представляешь, что он обо мне думает?

Я поворачиваюсь от зеркала.

Смотрю прямо в неё.

— Он может думать всё, что ему вздумается.

Если я решу — он уедет обратно в свой аул и будет пасти баранов. Без пенсии. Без прислуги. Без самолёта бизнес-класса.

Она опускает глаза.

— Это жестоко.

— Зато честно.

Собирайся.

Ты же сама мечтала увидеть её.

Она морщится, будто я ткнул в старую рану, но всё же кивает и убегает в спальню.

За дверью оживает звук: ткань, молнии, деревянный скрип стула, щёлканье лака по ногтям.

Через двадцать минут выходит.

Никакой вульгарности.

На ней длинное платье в пол, расшитое серебристым бисером. Спина полуоткрыта, плечи — обнажены, но не вызывающе. Волосы убраны наверх, серьги в форме капель переливаются при каждом шаге.

Если бы я захотел — она бы носила никаб.

Но я больше не зацикливаюсь на религии.

Она такая же лицемерная, как и весь этот мир.