Чтение онлайн

–  Понятно теперь, Рязанкин? - спросил Лапшин.

–  Вроде бы разбираюсь.

Поднявшись к себе, Иван Михайлович позвонил домой Бочкову.

–  Где сам-то? - спросил он у Гали.

–  А где? Обыкновенно! - обиженно ответила она. - Сидит, мабуть, в засаде.

–  Когда вернется, скажи ему, что награжден он орденом. Понятно?

–  От правительства? - робея, спросила Галя.

–  Уж не от меня. Орден называется "Красная Звезда". Только не забудь спросонок.

Бочкова немножко обиделась:

–  Не такая я уж тетеха! - сказала она. - Когда так, пойду блинчики сделаю со свининкой и со шкварками. Он их сильно уважает.

"Со свининкой и со шкварками, - рассердился Лапшин. - А мне кто блинчики сделает? Может, я тоже такие блинчики люблю".

Телефон непрерывно звонил - поздравляли работники Управления, потом очень торжественно, на высокой ноте произнес длинную речь Сдобников, сразу за ним своим глуховатым голосом осведомился Ханин:

–  Ну как? Доволен? Мы вот тут с Катериной сидим, с закусками и с шампанским, а у тебя телефон хоть плачь - не отвечает. Передаю трубку.

–  Иван Михайлович, миленький, - быстро и ласково заговорила Катерина Васильевна, - поздравляю вас. Мне Давид Львович сообщил, мы тут приготовились. Если можно, приезжайте...

–  Так точно, - не узнавая свой голос, ответил Лапшин, - сейчас буду.

Закурив, он сел в машину и, чувствуя себя таким счастливым, как в раннем детстве, когда выгонял в ночное отцовского мерина, поехал к Балашовой. Стол был заботливо и даже красиво накрыт, ярко горела электрическая лампочка, Ханин без пиджака топил печку.

–  Ну, здравствуй! - сказал он. - Сейчас Катя придет, она в кухне картошку жарит. Хотели мы пельмени сообразить, но долго. Чего глядишь? Ведь ты приехал, чтобы поскорее повидаться со мной, а не с Катериной Васильевной, так?

–  Оставь, пожалуйста!

На подоконнике возле этажерки стопкой лежали книги. Иван Михайлович взял одну, раскрыл и, прочитав строфу, заробел:

Потом, может, ветры расскажут раздолью,

Как жил я, ликуя, воюя, любя;

Но честь не по чести, и доля не в долю,

И слава не в славу, коль нету тебя...

Почти с испугом захлопнул он книжку и обернулся на скрипнувшую дверь. Балашова в сером платье с белым плоеным воротничком поставила сковороду и подошла вплотную. Он видел пробор - ровную ниточку на ее милой голове, видел розовое ухо, ресницы, круглые глаза. И даже не понял, что, поздравляя, она крепко поцеловала его в губы. И спросила:

–  Посмотрите, здорово я волосы сожгла? Наклонилась и, понимаете, примус... Как пыхнет...

–  У нее вечно что-то пыхает! - проворчал Ханин. - Катька - золотая ручка. Часы сломала, утюг, теперь обожглась... Давайте, братцы, похарчим, очень есть хочется.

Лапшин сел на неудобный стул, а Катерина Васильевна ходила мимо него, отыскивая недостающую вилку, и он чувствовал, что счастлив, и стыдился на нее смотреть, потому что понимал - так не смотрят на знакомых женщин, так на них нельзя смотреть. И был бы счастлив еще больше, если бы не пялилось на него со стены актерское загримированное рыло - подарок - колибри от индюка.

Ужиная, Лапшин много ел и изредка говорил:

–  Так точно.

Или:

–  Совершенно верно.

Или еще:

–  Нет, очень даже вкусно.

Ханин, зевая, попросил:

–  Рассказал бы ты что-нибудь, Иван Михайлович. Криминалистическую загадку или нечто героическое...

И, обернувшись к Балашовой, объяснил:

–  Он ведь рассказчик замечательный, но иногда словно заколодит. Или еще учит меня, подымает до себя. Тоже неинтересно. Расскажи, верно, Иван Михайлович!

–  Устал же человек, разве вы, Давид, не видите? - заступилась Катерина Васильевна, и Иван Михайлович благодарно взглянул на нее. Угощая, она часто дотрагивалась до его руки или клала ладонь на обшлаг его гимнастерки. И он ждал этих прикосновений, ждал жадно и сердился на себя за то, что скован, робеет, за то, что не может выдавить из себя ни одного путного слова.

На обратном пути Ханин спросил:

–  Ты меня прости, Иван Михайлович, но у тебя романы в жизни были?

–  Нет, - помолчав, сказал Лапшин. - Не было у меня никаких романов. Не занимался.

И, поскользнувшись, добавил:

–  Вот у Василия у моего романы, так это да! Но сейчас, думаю, остепенится. Похоже, что серьезное у него дело.

–  А у тебя и серьезных не было? - опять осведомился Ханин.

–  Серьезное было, - не торопясь, грустно ответил Лапшин. - Лежал я как-то в госпитале, вот случилась там одна сестричка медицинская. Лисичка-сестричка. Быстренькая такая, веселенькая, пересмешница. Ты ей слово - она тебе десять. Сильно я по ней, Давид, тосковал.

–  Почему же тосковал?

–  А не понравился я ей в конце концов. Драка в те годы большая шла, я на колесах больше, а то и пешком. На границе сильно неспокойно было, случалось, месяцами домой не заглядывал. Однажды вернулся - прочитал записку: ушла моя сестричка и просила ее розысками "не беспокоить".

–  Тем и кончилось?

–  Да как тебе ответить? Вроде бы тем и кончилось. Запиской этой очень она меня оглоушила - вот с того утра я как бы заробел чуток. Может, и действительно серая я личность и ничего, кроме серой жизни, дать человеку не могу?

–  Это она тебе так написала - сестричка-то?

–  Точно так и написала. Долго я тогда, Давид, критику на себя наводил. Со всех сторон свою всю, что ли, биографию оглядел, все проверил, вроде бы как в микроскоп себя исследовал. Никуда не денешься: таков уж есть, и другим не бывать...

Они остановились на перекрестке в сырой свежести весенней ночи, закурили, помолчали.

–  Вот и сейчас, - неожиданно для себя сознался Лапшин. - Ударила меня эта Катерина Васильевна, а при ней словно немею. Все думаю - серой ты жизни человек, куда суешься, что судишь!

–  А что же ты судишь?

–  Да вот, например, хоть фотография эта - колибри от старого индюка. Наверное, юмора не понимаю, но не нравится.

–  Ей, думаешь, самой нравится? То-то, что нет. Но это у них большой артист, иногда заходит душу отвести, вот и неловко со стенки снять. Ты на Катеньке женишься и снимешь, ей с тобой страшно не будет...

–  Да ты, брат, что? - испугался и сконфузился Лапшин. - Жениться! Да на кой ей я? Ты соображаешь? Она артистка, а я...

–  А ты? - с веселым любопытством спросил Ханин. - А ты? Договаривай! Или это обязательное свойство положительного персонажа - скромность? Скромный ты у нас, да, Иван Михайлович? Серый? Лаптем щи хлебаешь?