Чтение онлайн

– А сколько лет сынишке водилы? – интересуется опер.

– Где-то возле двадцати.

– Милый, ты попал пальчиком в небо, – позволяет себе пошутить опер. – Трупешник – мужик лет сорока, а то и поболее…

Пресный голос Пыльного Опера исчезает, как до него – отчаянный крик Даренки.

Вот оно как, ребята.

А я, признаться, уже сочинил душещипательную историю: желторотый ублюдок Марик заказал свою бывшую няньку, которая души в нем не чаяла. Тискала, целовала, называла котиком, солнышком. А он обхватывал ее шею пухленькими ручонками… До самой смерти Верка вспоминала ненаглядного Марика, точно он был ее сыночком. Фотографии его разглядывала и плакала от умиления. А этот юный мерзавец, узнав, что старикан, возможно, завещал Вере энную часть своего безмерного состояния, прикончил ее – разумеется, не сам, а руками преданного пса, сына личного дедушкиного шофера.

Поучительный сюжетец. Впору предложить Кондору, пускай вставит в свой очередной детектив.

Увы и ах, в жизни оказалось по-другому. Она, эта живая жизнь, легонько дунула – и все мои мелодраматические построения рассыпались карточным домиком.

Что ж, бывает.

Да, ребята, тут ничего не попишешь, облом. В расстроенных чувствах (и от нечего делать) достаю из прикроватной тумбочки фото умершей супруги подполковника, вызвавшей после своей смерти такие огнедышащие страсти.

Зовут ее Лолитой. На героиню Набокова (книжку не читал, но кое-чего о ней слыхивал) эта дамочка вряд ли похожа, да и возраст определенно не тот. Зато есть в ней нечто от прекрасной Лилит, первой подруги Адама (о которой тоже не читал, но кое-какое понятие имею). Древнее и волнующее. Впрочем, есть и современное, гламурно-попсовое, соблазнительно-пошловатое.

Хороша необыкновенно: черноволосая, коротко остриженная, с холеным лицом, хищным носом, миндалевидными глазами и накаченными, как шина, губами. Странно, что этакая фря выбрала в мужья заурядного подполковника в отставке, хозяина нескольких магазинчиков, торгующих метизами, который чуть не на двадцать лет старше ее. С такими данными она преспокойно могла стать как минимум женой местного, а то и столичного олигарха или крупного бюрократа.

– Прощай, – говорю ей, – покойся с миром. Ты уже не человек, ты прах, ты тень тени. Твой подполковник утешится, найдет другую подругу жизни и будет наслаждаться покоем и любовью. Отпусти его, не тревожь смятенную душу…

И вдруг мое сердце начинает биться сильнее, чаще, будто кто-то шепнул на ухо: «Теплее!.. Еще теплее!.. Горячо!!!»

Лолита – в серебристой водолазке, обтягивающей великолепную грудь, – сфотографирована по пояс. Но только теперь обращаю внимание на то, что у нее за спиной, – на бледно-желтый старинный особнячок.

Он явно мне знаком!

Я не вижу входной двери и названия фирмы, но почти уверен: именно в этом домишке располагается офис «Эрмитажа»! Именно здесь я встречался со Старожилом!

«Впрочем, – утихомириваю себя, – мало ли где захотела сняться прекрасная Лолита? Приглянулся ей симпатичный особнячок, выходец из позапрошлого века, и попросила мужа запечатлеть ее на фоне этой ветшающей прелести.

Не исключено. И все же, пожалуй, следует разобраться – так, на всякий случай: а вдруг АО «Эрмитаж» не чужая Лолите фирмашка?»

Озаренная тусклым солнцем кухонька. Финик блаженно отваливается от стола. Он сыт и доволен.

– Надо признать, Рыжая, ты отыскала прямой путь к моему большому и нежному сердцу.

Он любовно поглаживает свое вздувшееся брюшко.

Возможно, желая понравиться Рыжей, он снял цветастый халат. Теперь на Финике оранжевая футболка, надетая поверх рэперских штанов.

– Ты говорила, что папаша твой был богатеньким бизнесменом, а муж – ну, тот которого грохнули конкуренты, – еще богаче. Где же ты так готовить навострилась? На вилле у своего буржуя-муженька?

– Не было никаких вилл, – в порыве саморазоблачения выдыхает Рыжая. – И мужей не было. От меня мама в роддоме отказалась. Даже не знаю, какая она была. Даже фотку не видела. Мне сказали, совсем молоденькая. Так моя жизнь и покатилась по колее: сперва роддом, потом детдом. Сначала, лет до десяти, каждый Новый год просила Дедушку Мороза, чтобы мама приехала и к себе забрала. Потом стала загадывать, чтобы хорошие люди удочерили.

– А теперь что загадываешь? – интересуется Финик, который привык ко всему и ничему не удивляется.

– Замуж выйти. Без мужа мне кранты… Ты мне нравишься, Финик. А я тебе? Ты меня – немножко – лю?..

– Доконала ты меня, Рыжая! Ну, нравишься… чуть-чуть.

– А может, лю?..

– О-о-о! – хватается за голову Финик.

– Ты только скажи: «Рыжая, я тебя лю…»

– Бред! Я отношусь к тебе ин-ди-ффе-рен-тно. Знаешь такое слово?

– Нет.

– И не надо… Послушай, Рыжая, мне тридцать пять. Я уже старый. Вон – видишь? – плешивый. Зачем я тебе?.. Ну, лю… Довольна?

– Очень! Очень-очень!.. А ты на мне женишься, Финик?.. Можешь даже не отвечать. Потому что время придет – все равно женишься. Ты же без меня пропадешь.

– Ну, ты и хитра, рыжая.

– Я детдомовская!

– У тебя глаза круглые, как у кошки… Рыжая, я тебя лю…

– А я тебя лю… и блю!

– Нет, Рыжая, я тебя никому не отдам!

– А я и не отдамся!

– У нас будет куча маленьких спиногрызов, Рыжая! Маленьких рыжих фиников. И мы будем любить друг друга вечно!

В порыве восторга Рыжая стискивает в объятьях жирную шею Финика (он хрипит, задыхается, пунцовеет). Потом кричит, счастливо раскинув руки:

– С извращениями!..

Звонок Пыльного Опера застает меня в «копейке», в тот самый момент, когда намереваюсь припарковаться неподалеку от оперного театра.

– Киллера мы идентифицировали, – цедит Пыльный Опер, едва не зевая. – Мужику за сорок, а на свободе, начиная лет с восемнадцати, был считанные месяцы. С молодости прибился к банде «южан». Душегуб чистой воды. Пуля вовремя его остановила.

– Есть у него жилье?

– Однокомнатная фатера. Досталась ему от отца с матерью. Родители – конченые алкоголики. Папаша из-за полбутылки водки грохнул жену, потом выбросился из окна.

– Не подскажешь адрес?

– Комбриговская, 62, квартира 6. Предупреждаю, наши ребята там уже побывали. Дупль-пусто.

– А зовут-то его как?

– Фамилия самая подходящая: Волков. Имя тоже нехилое: Владимир. То есть вместе получается: владеющий миром зверь. Но до зверя не дорос, так и подох хищным зверьком. Он у «южан» шушерой был, шестеркой. Умишком слабоват. Да, между прочим, кликуха у него совсем нестрашная, несолидная даже: Штырь… Кстати, если тебя все еще интересует семейка Марика. Мы, на всякий пожарный, это святое семейство проверили. Результатов никаких. Зато могу сообщить последнюю новость: старикан, дед Марика, на днях дал дуба.

– И кому достанется его состояние?

– Как кому? Дочери, само собой.

– Погоди, а Вера Усольцева? – спрашиваю обиженно, как ребенок, точно не Даренку, а меня оставили с носом.

– Ну, ты даешь! Какая еще Усольцева? Ее имя даже не упоминается…

Пыльный Опер пропадает. Только что монотонно дудел в мое правое ухо – и вот уже нет его, а я, как пригвожденный, торчу в «копейке» и таращусь на строгое, изысканно-классическое здание оперного театра, свежевыкрашенное в светло-сиреневый цвет.