Чтение онлайн

— Ничего страшного. А не приходила в вашу молодую голову, дорогая Наташа, мысль, что в органах следствия вы могли бы вести конкретные дела конкретных людей, пусть даже виновных, изначально не допуская этого самого произвола?

— Пётр Сергеевич, вы её в органы вербуете? — в крайней степени изумился Худокормов.

— Вербую. А вы Леонид, не хотите видеть в следовательском корпусе честных молодых людей, готовых противостоять давлению денег и вышестоящей власти? Думаю, им стократ труднее, чем адвокатам — можно ведь и самому загреметь по статье, там с внутренними диссидентами не церемонятся. Положим, от взятки вы откажетесь, просто как честный человек. Но если на вас станет давить вышестоящий начальник, одной только порядочности для противостояния ему мало, требуется гражданское и просто человеческое мужество. И такие люди есть, я знаю. Борются всеми силами, игнорируют незаконные команды своего ангажированного руководства, но вот привлечь его к юридической ответственности даже они не могут. Необходима команда откуда-то с ещё более высокого верха, а она поступает только в случае политической необходимости. Как результат — не работает механизм самоочищения.

Ладнов замолчал и некоторое время думал о неизвестном, рассеянно глядя в мировое пространство.

— Хорошо, я попробую, — робко заметила Наташа и испугалась: вдруг её старательные слова прозвучали глупо.

— Попробуйте, Наташа, попробуйте. Вам ещё долго жить, не мне чета. Знаете самую смешную сторону нынешней политической жизни?

— У неё есть смешная сторона? — удивился Худокормов.

— Ещё какая смешная! — уверенно подтвердил Ладнов. — На нашей стороне закон, в том числе Конституция, постоянно и привычно попираемая властью, но она остаётся властью, а в оппозиции — мы. Здесь требуется работа юристов, а не революционеров. Осознаёте ли вы, например, что у нас уже давно существует правительство парламентского большинства?

— Вы серьёзно? — продолжал удивляться внезапному приступу наивности бывалого политборца Худокормов.

— Совершенно. Разве Единая Россия не поддерживает правительство Покровского, как раньше поддерживала правительство Саранцева?

— Поддерживает и поддерживала, но ведь природа отношений Единой России с правительством и президентом носит не политический, а административно-режимный характер.

— С правовой точки зрения — никакой разницы. Конституция устанавливает в России правительство парламентского большинства (ведь кандидатура премьера утверждается Думой), и данное положение основного закона безукоснительно соблюдается. Нет предмета для запроса в Конституционный суд. Я знаю множество людей, готовых положить жизнь на переход от президентской республики к парламентской, и я не устаю их спрашивать: вы понимаете, что в парламентской системе власти самодержцем станет премьер, и в конечном счёте ничего не изменится? Даже изменится в худшую сторону, поскольку президент перестанет уравновешивать премьера. Между тем, в президентско-парламентских системах, вроде французской, избиратели, наделив кого-нибудь президентской властью, через пару лет в большинстве случаев отдают парламент его политическим противникам. И во Франции, и в США в общей сложности только пятую часть всего периода их демократической истории, с перерывами, разумеется, одна и та же партия контролировала одновременно и президентство, и парламент. Мы сейчас всеми силами высмеиваем Думу, которая с сервильной и даже рептильной готовностью штампует законопроекты, если они являются из правительства или администрации президента. Но в парламентской республике большинство парламента по определению политически поддерживает правительство — думаете, такой законодательный орган не будет штамповать правительственные законопроекты?

— По всей Европе парламентские республики, даже если юридически они вроде бы монархии — и описанных вами проблем там нет, — заметил Худокормов.

— Вот именно — в Европе, — не унимался Худокормов, — где гражданское общество существует веками и местами чуть ли не тысячу лет. И даже там случались незадачи. Приходило вам когда-нибудь в голову, что, будь Веймарская республика президентской, Гитлер никогда бы не стал диктатором Германии, со всеми вытекающими из этого последствиями? На свободных выборах нацисты никогда не получали больше трети голосов избирателей, но в парламентской республике относительного большинства оказалось достаточно, чтобы Гинденбург поручил будущему фюреру сформировать правительство. Тот самый законный приход к власти нацистов, о котором у нас любят вспоминать всякий раз, рассуждая об опасностях демократии. Так вот, в президентской республике премьер-нацист не смог бы законными средствами ничего поделать с главой государства. Для того же, чтобы занять его кресло, Гитлеру потребовалось бы получить на прямых выборах более половины голосов, к чему он никогда в своей биографии не приближался.

— Вы считаете президентскую республику лучшей гарантией от произвола? — съехидничал Худокормов.

— Леонид, я стараюсь без крайней необходимости ничего никогда не обобщать, — возразил Ладнов. — Лучшая гарантия от произвола — зрелое гражданское общество. Я говорю только, что парламентская республика сама по себе вовсе не гарантирует прекращение произвола. Как и президентская, впрочем. Возьмите другой ходовой пример: Сальвадор Альенде в Чили. Тоже без конца повторяется: мол, демократически избранный президент был свергнут кровавым антинародным диктатором. Пиночет, конечно, кровавый диктатор, но и Альенде ведь получил на выборах только чуть больше трети голосов избирателей, а развернул масштабные социалистические преобразования, для которых, по идее, требовался мандат доверия минимум от двух третей избирателей, если не от трёх четвертей. Национализация меднорудной промышленности повлекла не улучшение финансового положения государства, а ухудшение, аграрная реформа упёрлась в бюрократические и коррупционные злоупотребления на местах, когда одним землевладельцам оставляли участки, превышавшие по площади установленный реформой максимум, а у других отбирали больше, чем следовало. Там ведь и леваки орудовали, создавали в сельской местности пресловутые «освобождённые районы», чуть ли не по маоистской схеме, и власти с ними тоже чичкались — свои ведь, не правые, а братья по крови. Устроил чехарду правительств, сменяя их чуть не каждую неделю. Одним словом, полностью дезорганизовал жизнь государства и проложил дорожку диктатуре, пусть даже и не своей собственной. Единственный военный переворот в истории Чили. Закономерный результат: Пиночета давно уже нет, но и опытов Альенде свободно избранные власти Чили больше не возобновляют. И, кстати, ввели на президентских выборах второй тур голосования, если в первом никто не набрал больше пятидесяти процентов.

— Вы разрушаете классический стереотип восприятия, — заметил Худокормов с лёгкой улыбкой. — Альенде — герой. Он погиб с автоматом в руках, сражаясь с фашистами.

— Да, разумеется, — с охотой согласился Ладнов. Как и Гастелло, Талалихин, Зоя Космодемьянская и Александр Матросов. Люди погибли, а государство устроило на их костях свистопляску, всеми силами стараясь замазать лозунгами свою вину. Лётчики шли на таран в отчаянии бессилия, и не только наши, кстати говоря. Немцы тоже таранили американские и английские бомбардировщики во время ковровых бомбардировок германских городов, поскольку не могли остановить противника другим способом. Боюсь, ни один американец за всю войну не закрыл своим телом амбразуру дота, поскольку наши доблестные союзники не бросали пехоту в лобовые атаки на неподавленные огневые точки, а обходили их или сравнивали с землёй посредством авиации, артиллерии и танков. С Космодемьянской вообще дикий случай. Что за приказ такой — жечь дома, где остановились немецкие военнослужащие? Они ведь солдаты, а не беременные женщины — попрыгали в окошки и пошли в другую избу досыпать, а вот простые русские крестьяне посреди военной зимы остались погорельцами. К тому же, насколько я понимаю, бойцы комсомольского отряда, в котором состояла Космодемьянская, были облачены в некие зимние одеяния без знаков различия. Советскому командованию ведь всё равно — подумаешь, мелочь. А мелочей-то на войне как раз и нет. Согласно женевским конвенциям, статус военнопленного получает лишь тот, кто одет в единую униформу своей армии именно со знаками различия. В противном случае он не солдат, а уголовник, и с ним можно поступать как с преступником по законам военного времени, тем более в прифронтовой полосе.

— Контрреволюционные вещи говорите, Филипп Филиппыч, — съёрничал Худокормов.

— Знаю, — беззаботно отмахнулся Ладнов. — Всю жизнь умолкнуть не могу. На моём счету столько идеологических преступлений, словно я — родоначальник великой теории. А в действительности просто не говорю трюизмами.

— Мой папаша на вас бы с кулаками сейчас бросился, — заметила Наташа. — Хорошо, что его здесь нет.

— Нисколько не сомневаюсь, — согласился с ней Ладнов. — На меня и бросались. Вы не поверите, если я вам начну рассказывать подряд все истории из своей жизни об идеологических боях. Мифы советской эпохи никуда не делись, они до сих пор живы и возведены в ранг национального достояния, а любые посягновения на них воспринимаются как измена родине. Предания о подвигах советских людей — неотъемлемая часть фундаментального общесоветского мифа, а между тем — что такое подвиг? Все солдаты в окопах рискуют жизнью, но ордена всё же дают не всем. Должна сложиться из ряда вон выходящая ситуация, когда угроза смерти возрастает намного более обычного для фронта уровня. Что же означает возникновение такой ситуации? Что кто-то рядом или выше чего-то не смог или не предусмотрел. Другими словами, если один совершает подвиг — значит, кто-то другой ошибся, струсил или предал. Таким образом, массовый героизм в Великую Отечественную, которым так гордился советский агитпроп, означал тотальную профнепригодность военно-политического руководства страны на всех уровнях. И рядовые солдаты заливали своей кровью все многочисленные несовершенства своего Отечества, получив от него взамен после войны много пустых слов и мало помощи. Боевой устав израильской армии разрешает солдатам сдаваться противнику в случае окружения и прочих видов безнадёжных ситуаций, но когда кому-нибудь удавалось окружить хотя бы один израильский взвод, не говоря уже о дивизиях? При этом войны Израиль выигрывает с лёгкостью необыкновенной. В Советской же армии главными виновниками многочисленных окружений были сделаны рядовые, которых доблестные генералы по указаниям Ставки и её Верховного главнокомандующего заводили в «котлы» целыми армиями и фронтами, а порой и бросали там, как в Севастополе, откуда старших офицеров вывезли самолётами.

— Вы пробовали говорить то же самое простым советским людям? — поинтересовался Худокормов.

— Старался не упустить ни одной возможности, — заверил его Ладнов. — И до девяносто первого года, и позже. Если вас интересует реакция — она не меняется десятилетиями, и сейчас остаётся ровным счётом такой же, как и в семидесятые. Только раньше аудитория возмущалась и немного пугалась — как бы не возбудить подозрения органов в причастности к антисоветской пропаганде. Сейчас только возмущаются и иногда действительно пытаются пустить в ход кулаки.

— И чем вы объясняете такую реакцию?

— Инерцией. «Титаник» погиб, поскольку пытался уклониться от столкновения с айсбергом. Если бы он продолжил движение прежним курсом, то получил бы сильный удар, многие пассажиры насажали бы себе синяков и ссадин, но благополучно добрались бы до дома, так и не узнав, какова была альтернатива. Вот я своими слабыми силами и пытаюсь спасти Россию, шмякнув её физиономией прямо в неприглядную реальность. Жить дальше старыми мифами — самоубийство для страны. Ведь прежний курс однажды уже привёл тогдашний режим к краху, и я почти уверен, что падение Покровского с тех же рельсов приведёт к возникновению моря крови и лишений, следствием которых станет новая дезинтеграция государства, и в чьих руках тогда окажется ядерное оружие, предсказать невозможно.

— Вы ведь сейчас буквально агитировали за Покровского, — удивился Худокормов.

— Видимо, вы меня не поняли, Леонид. Видимо, как и многие. Возможно, я высказывался недостаточно ясно. Генерал сейчас — меньшее зло, поскольку любая реальная альтернатива ему означает только ускорение деградации. Надеюсь, вы не рассчитываете на нашу победу по итогам выборов?

— А кто мог в восемьдесят девятом предсказать запрет компартии Ельциным всего через пару лет? — парировал Худокормов. — Скорее, ждали его ареста и показательного процесса.

— Конечно, в России пророкам трудно живётся. Правильный прогноз сделать проще, чем дожить до его осуществления. Возвращаясь к вашему батюшке, Наташа, и к его кулакам. Почему он не потерпел бы моих крамольных суждений?

— Потому что счёл бы их клеветой.

— Клеветой на кого?

— На героев. И на Советский Союз.

— Разумеется, он и сам подумал бы именно так. Но в действительности он постарался бы отомстить мне за себя. Ведь мои слова — посягательство на его детство, юность, всю его жизнь, построенную на убеждении в величии советского замысла. Он прекрасно знает обо всех его несовершенствах, ведь он жил при коммунистах, стоял в очередях и мечтал как о недостижимом о повседневных благах любого гражданина любой развитой страны. Но одновременно он уверен, что следовало только улучшить советскую систему, а не разрушать её. Сказать ему, что система была порочна в своей основе и не подлежала реформированию, как убедился на собственном опыте и убедил всех нас первый и последний президент Горбачёв, невозможно.