Чтение онлайн

— Именно так. Из противоречий такого рода и соткана политика. Агитировать мы должны за себя, а не за кого-нибудь другого, и следует нещадно изобличать беззакония и коррумпированность чиновников, но следует не меньше внимания уделять критике социалистических и, тем более, националистических подходов к решению насущных проблем. Наша парламентская оппозиция способна добить страну с гораздо большей эффективностью, чем кто-либо иной. В её арсенале богатый набор простых и обманных приёмов, вроде национализации всего, что ещё не успели национализировать, и борьбы с инородцами и иноверцами.

— Но ведь на выборах они получают больше голосов, чем мы?

— Бесспорно. Хотите сказать, народ — с ними, а не с нами?

— Так получается.

— Вовсе нет. Общеизвестная истина — государственный деятель отличается от политикана тем, что ведёт за собой общество, а не потакает всем его рефлексиям. Я имею в виду — убеждает и объясняет, а не спекулирует на человеческих слабостях. В некоторые исторические периоды нации должны пройти период испытаний, чтобы выжить. И здесь им следует преодолеть некоторые опасности. Вы знаете, что слова «демагог» и «педагог» похожи не случайно? Первое в переводе с греческого — тот, кто ведёт народ. Второе, соответственно, — тот, кто ведёт ребёнка. Педагогами называли рабов, которые водили детей в школу, а демагогами изначально обзывали властителей народных дум. Не правда ли, занятная аналогия? Народ как бы уподобляется ребёнку, беспомощному и нуждающемуся в покровительстве опытных и заботливых взрослых. Взрослые — сиречь политики. Античные греки тысячи лет назад уже всё знали о демократии, а мы всё равно теперь стучимся лбом о всё те же притолоки. Вы никогда не пробовали сопоставить речь Черчилля после первого назначения премьером и Сталина по поводу начала войны? Сталинская речь всем запомнилась обращением «братья и сестры», а черчиллевская — пассажем о том, что в данный момент он может пообещать народу только реки пота, крови и слёз. Сталин, расстреляв и пересажав почти всех православных епископов и тем или иным способом сведя в могилу самого патриарха, вдруг ошарашил страну церковным обращением, буквально перечеркнув антирелигиозную политику советской власти и отодвинув на задний план проблему партийного мышления. Нынешние эпигоны наших великих идеалов говорят о Сталине только как о тиране и маньяке-убийце, отрицая в нём наличие любой способности хоть к чему-либо, но я подхожу к нему шире. Политический инстинкт у него, вне всякого сомнения, имелся. И в изобилии. Я бы сказал, звериный инстинкт. Да и не я это говорю, до меня много раз сказано. Выжить в кровавом террариуме единомышленников сумел, да ещё и возглавил его — способность к выживанию налицо. И вот, в сложнейшей ситуации, делает резкий финт и двумя словами в ключевой речи смещает, так сказать, основной идейный дискурс двух предыдущих десятилетий в направлении, которого никто не ожидал. Теперь фашистские орды угрожают не коммунистам, а всему народу, со всей его историей и убеждениями. Черчилль же выступил годом ранее, и ему не требовалось поражать сограждан резким изворотом своих убеждений: он к тому времени уже два года громко критиковал примиренческий курс лидера консерваторов Чемберлена, и в своей речи, наоборот, хотел доказать верность своим прежним убеждениям. В переломный момент, период страшного выбора между плохим и худшим, он не заливает свою речь елеем, не ублажает слух аудитории мечтами о лёгкой победе, а гарантирует народу страшные испытания. Почему?

— Почему?

— Потому что каждый англичанин и без пожеланий Черчилля хотел победы, но каждый англичанин был гражданином и обладал здравым смыслом. Его не следовало обманывать, ободрять и утешать. Наоборот, сама власть должна была доказать ему свою стойкость, отсутствие иллюзий и приверженность идее свободы.

— То есть, и политиканы, и государственные деятели ведут за собой народ?

— Категорически не люблю фразу «вести за собой народ». А фраза «накормить народ» и вовсе выводит меня из себя. Никто не может накормить народ — это народ кормит сам себя и кучу нахлебников и захребетников, которые в некоторых странах в определённые периоды отбирают у него почти всё заработанное и заставляют голодать. Долг здравомыслящего государства — отбирать у работающих только минимум, необходимый для эффективного функционирования государства, тогда им и жить станет легче. Что же касается «вести за собой народ» — я, конечно, и сам это сказал, но слова бывают многозначны. Всё зависит от того, как вести. Можно навесить на человека ручные и ножные кандалы, заморить голодом и жаждой, всучить ему тачку, набитую камнями, и гнать вперёд плёткой и страхом смертной казни. А можно по-другому. Подойти к нему, как равный к равному, и объяснить необходимость для страны тех или других перемен, может быть, даже тяжёлых. И потом взяться вместе с ним за тачку и покатить её вместе с ним, честно разделяя ношу.

— И где же здесь демагог?

— Здесь его и нет. Это я противопоставил диктатуру устойчивой демократии с развитым гражданским обществом. Демагог бы наврал человеку с три короба, пообещав ему земной рай впереди, а потом сам бы уселся на тачку и заставил везти себя вместе с камнями. А в конце пути отобрал бы у труженика большую часть заработанного, но облёк бы свой грабёж в красивую словесную оболочку, и обманутый, возможно, ему бы даже похлопал и остался доволен оказанными «услугами». Но долго, разумеется, такое безобразие длиться не может, и тогда главная задача демагога — вовремя смыться, пока его не забили камнями.

— Я понимаю. Для политикана смысл его деятельности — заработать себе на безбедное существование, а для государственного деятеля — обеспечить успешное развитие государства.

— В общем, да, но снова нужны уточнения. Что значит «успешное развитие государства»?

— Это когда всем живётся хорошо.

— Вы можете назвать страну, где всем живётся хорошо? Да и что такое «хорошо»? Представления о жизненном успехе жителей Нью-Йорка и туземцев где-нибудь в бразильской сельве весьма несхожи. Вы согласны?

— Да, наверно.

— Так что же за зверь такой — успешное развитие?

— Вы меня прямо как на экзамене гоняете.

— Да, гоняю. Вы же хотите стать настоящим политическим бойцом? То есть, в перспективе — государственным деятелем, а не политиканом?

— Так уж и государственным деятелем!

— Да, государственным деятелем. И я от вас не отстану. Что есть успех государства?

— Не знаю.

— Знаете, просто боитесь произнести.

— Нет, не знаю.

— Хорошо, тогда я вам скажу. Успех государства тоже ведь можно понимать по-разному. Здесь мы опять возвращаемся к предыдущей части нашего разговора. Диктаторы и политиканы-демагоги представляют успех государства, прежде всего, как их собственное достижение, и ради подобного рода достижений они готовы пожертвовать чем угодно, забалтывая людей всякой пропагандистской ерундой. Люди могут жить всё хуже и хуже, но диктатор и квазидемократический политикан будут настырно рассказывать о своих победах как о великих достижениях, которые искупают любые жертвы. Вот, например, наш славный дуумвират. Посмотрите на них, послушайте их речи. Победа в войне, победа в спорте — им всякое лыко в строку. Им говорят: у вас экономика гибнет под гнётом коррупции и беззакония, а они отвечают: зато у нас были Толстой и Достоевский. Ну, и так далее — Галич давно ответил за всех, про ракеты и балет. И вообще, Россия, мол, великая страна, а вы к нам всякими пустяками лезете. А пустяки — это нищие пенсионеры и учёные, которые не могут внедрить в экономику новые технологии. Кому они нужны, если нефть во-он сколько стоит! В глазах же государственного деятеля успех государства предполагает создание политической системы, в которой каждый ответственный гражданин, желающий добиться личного успеха, при наличии достаточного упорства может его добиться вне зависимости от стартовых условий — в любом сочетании карьеры, зарабатывания денег, творческих достижений или иной формы самовыражения. При этом система не должна ставить человека перед необходимостью на пути к своему личному успеху нарушать закон или идти по головам живых людей, не должна ограничивать его по этническому, религиозному, половому и любому другому личностному признаку — даже, страшно сказать, сексуальной ориентации. В таком обществе совокупность жизненных успехов его граждан приводит к успехам государства в экономике и внешней политике.

— Почему же в Россия до сих пор не видела такого успеха?

— Потому что он не даётся даром, и народы приходят к нему разными путями, более или менее трудными и извилистыми. Система, которую я вам тут так долго описывал, в основе своей требует свободы, а с ней в России всегда проблема.

— Свободы? Выходит, государственные деятели бывают только в демократических странах?

— С моей точки зрения, да. По крайней мере, в новейшей истории. В античности же и в средневековье все великие непременно делали хотя бы маленький шажок в том направлении, о котором я говорил. Древний Рим в этом отношении даёт прекрасные иллюстрации: все его выдающиеся лидеры отличились в демократический республиканский период. Императоры же оставили глубокий след в истории, но знамениты по большей части зверствами и извращениями. И в конечном итоге погубили государство.

— А Юлий Цезарь? Он ведь великий государственный деятель?

— Лично для меня он — выдающийся исторический персонаж, но не государственный деятель. Галлию он завоевал для Республики, но наиболее шумное его свершение — уничтожение демократии, которое не принесло ни стране, ни народу счастья.

— Наверное, с вами не все согласятся.

— Несомненно. Наоборот, я бы сказал — совершенно точно, со мной не все согласятся. Особенно в России генерала Покровского, где в качестве главной функции государства видится подавление и принуждение кого-нибудь к чему-нибудь.

— Значит, вы просто изложили свою точку зрения?

— Разумеется. А вы бы хотели, чтобы я изложил чужую точку зрения? Всё, что говорится и пишется в этом мире, Наташенька, есть чья-нибудь точка зрения. Далеко не всегда — это точка зрения того, кто говорит или пишет. Иногда её разделяют миллионы и десятки миллионов, иногда — единицы. Но количество приверженцев никогда не определяло истинность суждения. Миллионы могут заблуждаться, а единицы — знать сермяжную правду. В моём же случае, могу вас заверить со всей своей стариковской искренностью: я действительно излагаю вам свою личную точку зрения.

— Но ведь у разных людей могут быть разные точки зрения по одному и тому же вопросу?

— Несомненно.

— И как же понять, какая из них верна?

— Это невозможно понять. Вы можете только сами решить, где правда, а где ложь.

— Но я ведь должна своё решение обосновать?

— Бесспорно.

— И на чём же мне его обосновать?

— На ваших убеждениях, разумеется. На ваших знаниях, на вашей вере. Возьмите, например, наших нынешних сталинистов. Могут они не знать о массовом терроре, голоде, пытках, доносах и прочих достижениях этого величайшего маньяка всех времён и народов?

— Вряд ли. Но, я думаю, они не верят — по крайней мере, в конкретные цифры.

— Вот именно. А вы знаете о массовом строительстве заводов, электростанций, городов, а также о великой победе в великой войне?

— Конечно.

— То есть, вы и какой-нибудь отборный сталинист знаете одно и тоже, но основываете на своих познаниях диаметрально противоположные выводы. Вы ведь не сталинистка, раз вы здесь, с нами?

— Нет, Пётр Сергеевич, я не сталинистка, — улыбнулась Наташа.

— И почему же?