Чтение онлайн

— Потому что я считаю Сталина убийцей миллионов людей.

— Вот именно. А для сталинистов он — отец народов, великий модернизатор, победитель в войне, строитель грандиозной промышленности и воссоздатель великой империи. Если их спросить про миллионы жертв, они ответят, что это ложь, что погибли не миллионы, а сотни тысяч, и что большая часть погибших заслуживала смерти, поскольку мешала прогрессу, а остальным просто не повезло стать плодородным гумусом истории. Так кто же из вас прав?

— Мы, конечно.

— А сталинисты с вами согласятся?

— Нет.

— А вы с ними когда-нибудь, при каких-нибудь дополнительных условиях и компромиссах согласитесь?

— В смысле — соглашусь ли я назвать Сталина героем, если коммунисты сумеют объяснить мне его политику?

— Примерно. Я бы сказал, если они сумеют вам доказать, что смерть миллионов оправдана строительством заводов и победой в войне.

— Нет, не соглашусь.

— А коммунисты согласятся считать его маньяком-убийцей, если вы сумеете доказать им, что миллионы трупов нельзя искупить никакими благими делами?

— Наверное, только если перестанут быть коммунистами.

— Полностью с вами согласен. К чему же мы пришли?

— К тому, что мы никогда не согласимся с коммунистами в оценке роли Сталина в истории.

— Да, но в более широком смысле мы пришли к логическому выводу относительно различий между правильным и ошибочным. При условии, что обладатели взаимоисключающих точек зрения на какую-либо общественно-политическую проблему имеют в своём распоряжении одну и ту же информацию, их различия определяются морально-этическим подходом к теме. Если же кто-то имеет суждение, основанное на незнании фактов, а при получении доступа к ним меняет своё мнение, то он банально ошибался. Но в нашем отечестве этот самый доступ часто представлял в прошлом и представляет до сих пор большущий отдельный вопрос. Люди платили свободой и даже жизнью только зато, что говорили вслух правду. И теперь пришло самое время поговорить о свободе личности.

— Коммунисты ведь тоже за свободу.

— Не спорю. Более того, Покровский и Саранцев — тоже горой за свободу. Иногда послушаешь хоть одного, хоть другого, и сомнение одолевает: может, я с ума схожу? Вот же человек на экране телевизора, он говорит, руками двигает — совсем как живой. И говорит он не о бессмысленных пустяках, а о свободе. Я ведь знаю его дела, а не слова, и я убеждён — он диктатор. Но вот он шевелит губами и распространяет вокруг себя вибрации воздуха со словами любви к свободомыслию. Почему же он это делает?

— Хочет понравиться, — уверенно ответила Наташа на обращённый к ней вопрос Ладнова.

— Полностью согласен. Но почему он использует для пропаганды, в числе прочих, и миф о своей любви к свободе?

— Потому что считает его выигрышным.

— Почему же он считает его выигрышным?

— Потому что людей привлекают лозунги свободы, равенства и братства.

— Что и требовалось доказать! — торжественно воскликнул Ладнов, словно решил задачу, над которой математики всего мира бились последние двести лет. — То есть, господину Покровскому известна истина, которую категорически отвергают некоторые наши с вами единомышленники. Знаете, впадают люди в некоторый философический настрой чаадаевского пошиба и начинают строить теории об исторической приверженности русских авторитаризму и даже тоталитаризму. Никогда не соглашусь. Повторяю — я помню девяносто первый год. Я помню народ девяносто первого и девяносто третьего года. Признаться, «девяносто третий год» в контексте Великой французской революции звучит жутковато, но мы же в другом бульоне варимся — нашем, неповторимом и непредсказуемом. Девяносто третий и у нас был жутким и кровавым, но не в привычном ключе. Рассуждая иносказательно и воздвигая параллели с нашей же революцией, 4 октября 1993 года взяли не Зимний, а Смольный. На наших глазах свершился трагический фарс альтернативной истории — Корнилов со своими войсками дошёл до революционного Петрограда, взял штурмом Смольный и арестовал Ленина с Троцким и всей их камарильей. Не повесил без суда, не расстрелял, не поотрубал им головы, и чинно и законно водворил за решётку для суда. Иначе говоря, впервые с девятнадцатого года левые потерпели поражение в попытке отобрать власть у пусть не у совсем правых, но у стоящих правее коммунистов. Для России — ситуация просто неправдоподобная. Ещё в девяносто втором меня бы спросили, и я бы твёрдо, без малейших колебаний ответил: такое у нас невозможно. А референдум весной девяносто третьего? В самый ужасающий период корявых и не доведённых до конца, но всё же рыночных реформ, направленных к построению свободного политически и экономически общества, когда рушилась советская экономика, людей миллионами выбрасывали на улицу, а уже оседлавшие страну бюрократы душили коррупцией их стремление обеспечить себя собственным трудом и энергией, людей спросили: вы поддерживаете политику президента или Верховного Совета? Напоминаю тем, у кого короткая память: Верховный Совет изображал из себя радетеля за народное благо и требовал остановить приватизацию и прочие решительные меры, не объясняя при этом, из каких доходов он собирается всю эту неэффективную промышленность субсидировать. Казалось бы, исход голосования предрешён — ведь все цепляются за старое, особенно во времена суровых переломов. И здесь происходит невероятное: большинство активных избирателей высказываются в поддержку Ельцина. К сожалению, радетели народного блага из Верховного Совета оказались предусмотрительны и заложили в условия проведения референдума неисполнимые положения о подведении его итогов: мол, принятым считается ответ на вопрос, поддержанный конституционным большинством зарегистрированных избирателей. Ещё до голосования все знали — при таком условии референдум не имеет реального политического смысла, поскольку ни одно решение не получит достаточного количества голосов, но, тем не менее, волеизъявление народа состоялось, и вожди Верховного Совета потерпели поражение. Какова же их реакция? Они объявили себя победителями! Только лишь на том основании, что в поддержку Ельцина и за досрочные выборы народных депутатов высказалось большинство пришедших на участки избирателей, а не квалифицированное большинство зарегистрированных избирателей! Боюсь, мировая история не видела такого хамства. Эти проходимцы хотели открытого столкновения и добивались его с наглым нахрапом в расчёте на народную любовь в обмен на их неусыпные радения. Самое страшное в этой истории — обманутые погибшие люди, имевшие простодушную неосторожность поверить политическим махинаторам.

— И все боролись за правду? — удивилась Наташа.

— За свою правду, — уточнил Ладнов. — Это была гражданская война, и я был на Тверской, а не у Белого дома. Но я даже лично знаю людей, стоявших у Белого дома и в девяносто первом, и в девяносто третьем. Только теперь они сожалеют о первом из этих решений, а я не сокрушаюсь ни об одном из своих. Я был бы несказанно счастлив, если бы президентом России стал академик Сахаров — думаю, его правление вполне имело шансы осуществиться и дать стране шанс на совсем иную историю. К сожалению, не сложилось. Сейчас я уже думаю — доживи Андрей Дмитриевич до президентских выборов, команда Ельцина его бы затоптала. У тихого интеллигента нет ни единой возможности одолеть в аппаратной борьбе секретаря ЦК КПСС.

— И правда всегда требует крови?

— Конечно, нет. Правда требует свободы. Евангелие от Иоанна, глава 8, стих 32: «И узнаете вы истину, и истина сделает вас свободными». Это изречение даже в вестибюле штаб-квартиры ЦРУ золотом на мраморе запечатлено. Не может считаться свободным общество, если кто-то не может во всеуслышание заявить о своих убеждениях, даже если они приводят в бешенство большую часть аудитории. Другими словами, если людям, даже меньшинству, запрещено отстаивать правду, как они её понимают. Если же запрещать достаточно долго и жестоко, проливается кровь. И, разумеется, нельзя стать свободным, не постигнув правды. Россия вот самозабвенно боролась за свободу в начале двадцатого века и воде бы даже добилась её. А потом вдруг какой-то кровавый пузырь вспух, и вместо царства победившего вольнодумства наступил средневековый кошмар. Нет, не стану оскорблять Средневековье — уподобить нашу кровавую вакханалию какому-нибудь периоду прошлого невозможно. Самый близкий аналог, разумеется — германский нацизм. Именно нацизм, потому что даже фашистская Италия рядом со сталинским Советским Союзом — земля свободы. Специально созданный там после очередного покушения на Муссолини карательный орган — Верховный трибунал безопасности получил за семнадцать лет существования политические обвинения аж против двадцати с лишним тысяч человек, да при этом ещё и три четверти из них оправдал! А осуждённых отправил в «страшный» лагерь на островке Понца в Тирренском море, где они, вместо того, чтобы бесплатно с утра до ночи пилить тайгу, строить канал, добывать уголь или дробить камни, напротив, только били баклуши и получали от государства пособие — сначала даже в размере средней зарплаты рабочего, а потом, правда, вдвое меньше. В течение дня имели право перемещаться по всему острову, и только вечером были обязаны явиться в барак. К некоторым приехали жёны, и им разрешали снимать комнаты и домики у местных жителей. Самое смешное — в сорок третьем году, ещё до освобождения несчастных узников, в этот самый лагерь привезли последнего заключённого — арестованного по приказу короля Муссолини. Можете представить Сталина, прибывшего с очередным этапом на Колыму? Наверное, Ягода с Ежовым и Берией в придачу со смеху покатывались, когда получали такого рода новости о фашистском режиме. Участь итальянских коммунистов, которые сдуру решили спрятаться от репрессий в оплоте мирового пролетариата, оказалась намного печальней. Кого не расстреляли, сидели по-настоящему, на каторге, какая последним либеральным царям и в страшных снах не снилась. Как же такое могло случиться в стране, где ещё летом 1917 года были сильные профсоюзы, которая тогда была битком набита неуёмными идейными борцами за всё хорошее против всего плохого, где свободная пресса буйствовала даже в разгар мировой войны, бездоказательно обвиняя в шпионаже то министров обороны, то императрицу, но не несла за свою опасную клевету никакой ответственности? Российская империя, конечно, считалась самым реакционным государством Европы, но по сравнению с Советским Союзом она была просто оплотом мировой демократии. Так в чём же дело?

— В меня спрашиваете? — удивилась Наташа.

— Да, вас. У вас нет по этому поводу собственной точки зрения?

— Я много думала, — честно ответила активистка. — Но я не знаю. Просто большевики не боялись убивать.

— Почему же люди, не боявшиеся убивать, победили? На выборах в Учредительное собрание их поддержала только четверть избирателей, но в ходе Гражданской войны они одолели-таки остальные три четверти. Почему?

— Потому что у них осталась российская военная промышленность.

— Оружие не стреляет само собой. Нужны люди, готовые его применить. И большевики набрали в свои армии больше рекрутов, чем все белые, вместе взятые. По-моему, в несколько раз больше. Почему же?

— Я не знаю. Наверное, этого никто не знает — можно только предлагать разные версии.

— Совершенно с вами согласен. И готов предложить вам свою версию: отсутствие образования. Четыре пятых населения банально не умели читать и просто хотели хорошо жить. Только крестьяне не видели другого пути к счастью, кроме как через равномерное распределение между ними чужой земли, а рабочие — через увеличение их зарплаты. Вы бы почитали большевистские листовки начала века: закачаешься! Сплошной панегирик развитым странам Запада — Германии, Франции, Британии, Америке. Вплоть до конкретных цифр средней зарплаты рабочих разных отраслей в этих странах, но без уточнения, что там не только зарплата в десять раз выше российской, но и производительность труда тоже. Вот вам и готов ещё один путь, устланный благими намерениями и ведущий известно куда.

Наташа слушала корифея молча, расстроенная и растерянная. Она в искреннем порыве хотела узнать правду, а не услышала ничего внятного и объяснимого. Борьба за свободу может привести в царство крови и страха? Почему и зачем жизнь устроена несправедливо? Я только борюсь за право говорить и читать что угодно без вмешательства чиновников, в погонах и без них, а в конце пути, уже после победы, меня убьют? Меня или кого-то из моих близких? Пусть даже не близких, а просто какого-то человека, пусть даже одного-единственного, убьют в наступившую после террора эпоху свободы и именно вследствие её прихода?

— Кажется, я вас напугал, Наташенька? — поинтересовался прозорливый Ладнов.

— Немного. А сейчас?

— Что «сейчас»?

— Вот мы боремся за свободу, а к чему она приведёт?

— Вы правы, размышляя о судьбах Родины и её будущем. Но я напугаю вас ещё больше: свобода таит в себе опасность, особенно в стране, где её никогда не было. В мире нет ни одного народа, который был бы свободен изначально: и греки, и римляне, и англосаксы начинали с монархий. Правда, теперь в их распоряжении богатейший опыт демократии, но начинали-то они всё же с тирании, и потом вернулись к ней на тысячи лет. А с Россией как раз всё почти наоборот: сведения о её древнейшей истории говорят о большей свободе по сравнению с тогдашней Западной Европой — когда на Британских островах царило крепостное право и абсолютная монархия, Русь населяли свободные общинники, а жадная до богатств дружина заставила князя Игоря вернуться на свою голову к древлянам за повторной данью. Так он был царь или не царь? Даже после ордынского владычества, в шестнадцатом и семнадцатом веках, основополагающие своды законов именовались соборными уложениями, поскольку принимались на земских соборах. Есть основания полагать, что не только первый Романов — Михаил Фёдорович — был избран собором, но и его сын Алексей Михайлович тоже был в той или иной форме утверждён на престоле соборным решением. Институты сословно-представительной монархии, судя по всему, кое-как развивались, но потом всё пошло прахом. Про Новгородскую феодальную республику я уж молчу, раз два Ивана утопили её в крови до наступления соборной эпохи, но политический ген, полагаю, и здесь сохранился.