Чтение онлайн

Прегрешения Сэмюэла стали тяжким бременем для Вейцмана. В своем письме Дидсу, включавшем интенсивную атаку на препятствия, чинимые администрацией евреям Палестины, он упоминает очередной удар, несущий потенциально далеко идущие последствия. Соглашение между Францией и Великобританией по разделу между Палестиной и Сирией в 1919 году предусматривало, что пограничную линию определит объединенная комиссия.

Представлять Великобританию был назначен полковник Стюарт Ф. Ньюкомб. "Полковник Ньюкомб отправляется провести линию согласно обычным правилам, но неожиданно уходит по касательной и готов передать весь клин Хуле французам, с полнейшим пренебрежением к сионистским интересам. Он делает это сознательно. Он понимает, что это удар по чаяниям сионистов, но вроде бы утешает нас, предлагая передать кусок Трансиордании, куда в настоящий момент евреи въехать не могут. Случайно мне становится известно о подобном проекте и я должен снова протестовать, цитировать конвенцию, вмешиваться в политику и оказываться в оппозиции к палестинской администрации" [993] .

Однако в письме от того же дня к Эдеру он винит Сэмюэла: "Я поражен безразличием и бездействием, с которыми верховный наместник повел себя по этому вопросу и позволил Ньюкомбу себя запугать" [994] .

И все же, несмотря на все возрастающее понимание Вейцманом той почти неизменно разрушительной роли, которую играл Сэмюэл, несмотря на разочарование, даже отвращение к Сэмюэлу, нашедшее выражение в его письмах к коллегам, ни намека об этом не проскальзывает ни в одном из его многочисленных писем к самому Сэмюэлу. То же письмо от 13 декабря, в котором он протестует против инициативы Ричмонда, он завершает: "Знаю, как глубока и непоколебима ваша приверженность идеалу, которым мы оба так давно дорожим".

Как раз в этот период Жаботинский приходит к выводу, что скрывать правду о Самюэле далее невозможно. Необходимо вывести эту проблему на всеобщее обсуждение. Последней каплей для него послужила реакция Сэмюэла на отчет комиссии Хейкрафта.

"То, что делает отчет тяжелым ударом, — пишет он из Нью-Йорка Сионистскому исполнительному совету 24 ноября, — это следующее письмо сэра Герберта Сэмюэла к Черчиллю: он рекомендует сей документ со всеми его намеками и откровенной клеветой как "очень тщательное и беспристрастное обозрение!" Эта похвала, естественно, отразилась в ответе Черчилля (что этот отчет был "чрезвычайно эффективно составлен, ясен и хорошо аргументирован") [995] .

Эти два письма вместе представляют собой официальное подтверждение заключений комиссии и нанесут нам серьезный вред".

Жаботинский подчеркивает, что письмо Сэмюэла датировано 25 августа, до Карлсбадского конгресса, и продолжает: "Сожалею, что нам это не было известно в Карлсбаде. Если бы я знал тогда об этом, я взял бы на себя ответственность за подъем всего этого вопроса с Сэмюэлом. Но теперь считаю своей обязанностью осведомить, что границы оправданного терпения уже наступили и перейдены, и я официально призываю настаивать на том, чтобы против сэра Герберта Сэмюэла были предприняты решительные шаги. У нас нет права злоупотреблять доверием конгресса, поддерживая политику человека, открыто мобилизующего против нас общественное мнение Великобритании и арабского мира, заверяющего, что клеветнические обвинения, приписывающие нам "свирепость", "беспристрастное мнение", в довершение ко всей остальной его политике, хорошо каждому из вас знакомой". Он напоминает, что Карлсбадский конгресс принял решение отправить делегацию для предъявления Сэмюэлу претензий сути его политики и ее последствий и потребовать радикальных перемен. Делегации полагалось отчитаться затем исполнительному совету и комитету по мероприятиям. Прошло два месяца, и комиссия все еще не отправлена [996] .

Отправлена она так и не была; следов какого-либо ответа на напоминание Жаботинского нет. Не упоминается оно и в протоколах заседаний исполнительного совета.

Во взаимоотношениях Жаботинского и исполнительного совета вырисовывается поистине поразительный феномен. За семь месяцев своего пребывания в США Жаботинский, следя за ходом событий на расстоянии, по прессе и частным сообщениям, отправил исполнительному совету ряд сообщений. Из более, чем двадцати заседаний исполнительного совета в этот период, упоминание о каком бы то ни было обсуждении его письма присутствует в протоколе всего лишь один раз. За этим единственным исключением и решением не предпринимать ничего по вопросу о соглашении со Славинским до его возвращения, контакты с Жаботинским касались только непосредственных финансовых и политических задач в Соединенных Штатах.

Отношение исполнительного совета к кампании, развязанной против него из-за соглашения со Славинским, Жаботинский считал непростительным. Из Милуоки он пишет сестрам Берлин: "Может быть, инцидент с Петлюрой послужит для меня предлогом оставить все позади, уйти в частную жизнь и писать романы. Но надежда слабая" [997] .

20 ноября он отправил из Нью-Йорка в исполнительный совет требуемые документы. Он был полностью осведомлен о содержании и мотивах соглашения.

Ничего не препятствовало публичному заявлению в поддержку патриотического шага отсутствовавшего коллеги. Члены совета также были осведомлены о том, что согласно условиям резолюции конгресса, принятой за руководящий принцип задолго до дела Славинского, соглашение не входило в компетенцию ни Всемирного исполнительного совета, ни комитета по мероприятиям. Следовательно, Жаботинский не был обязан консультироваться с ними или даже ставить их в известность. На этих основаниях исключительно исполнительный совет мог бы отклонить требование предпринять шаги против Жаботинского. Наконец, вскоре стало очевидным, что предполагаемая неизбежность ответных мер, широко предвещаемая некоторыми из социалистов- сионистов, не имела под собой оснований. Таким образом, новость, которую в начале января получил от друзей Жаботинский, пребывавший тогда в Миннеаполисе, что исполнительный совет отложил принятие решения до его возвращения, вызвала у него растерянность. Это значит, пишет он Лихтгейму, что после такого тяжкого труда, "с частотой двух-трех выступлений в день, комитет по мероприятиям может выразить мне свое осуждение. Это глупо. Если в моей работе нуждаются, меня следует оставить в покое. Я, в конце концов, не обязан обсуждать это дело с комитетом по мероприятиям, но нейтральное отношение исполнительного совета становится неловким" [998] .

Это было преуменьшением, поскольку он терпел нападки и в части американской еврейской прессы, которая истолковывала молчание исполнительного совета в негативном для Жаботинского свете. Когда вслед за этим он получил официальное подтверждение решения исполнительного совета, он телеграфировал 13 января (из Канзас-Сити): "Телеграфируйте откровенно, собирается ли совет стоять за мной безоговорочно. Не вижу смысла трудиться рабски 6 месяцев с перспективой в конце сражаться с оппонентами в одиночестве. Ваш ответ предрешит мои действия" [999] .

И эта телеграмма не обсуждалась советом. Кампании позволили вяло продолжаться. Однако Жаботинский на ответе не настаивал; в письме Вейцману спустя шесть недель, по возвращении в Нью-Йорк, он пишет в почти что легкомысленном ключе: "Что же касается моего друга Петлюры, у нас обоих хватает других дел и на него нет времени. Я принципиально отказываюсь обсуждать это с комитетом по мероприятиям" [1000] .

Единственное письмо Жаботинского, которое, согласно протоколу, было обсуждено на заседании исполнительного совета, содержало подробный обзор обстановки по безопасности в Палестине и, опять-таки, просьбу представить конкретный план правительству. Угроза возобновления арабского насилия витала в воздухе постоянно. Она конечно же подогревалась и раздувалась британскими противниками сионизма и Сэмюэлом и его подчиненными. Тем не менее, как испытали евреи на своем опыте в апреле 1920 года, в мае 1921 года и во время третьего инцидента меньшего масштаба в Иерусалиме в ноябре (с четырьмя еврейскими человеческими потерями, но с пятью с арабской стороны), эта угроза была реальной. В феврале 1922 года лорд Нордклиф, первый газетный магнат, изобретший так называемую популярную прессу в Англии, владевший также ’Таймс" и бывший откровенным врагом сионизма, побывал в Палестине и во время пребывания в Иерусалиме снова обнародовал угрозу арабского насилия, за которую, естественно, евреи несли ответственность.

"Нью-Йорк Таймс" опубликовала предостережения Нордклифа, и американское руководство "Керен а-Йесод" обеспокоилось, что будет нанесен урон сионистскому делу.

Не игнорируя эти опасения, Жаботинский все же упомянул в письме к исполнительному совету от 14 февраля 1922 года, что угроза "будет смехотворной по сравнению с эффектом, производимым настоящим бунтом, когда он начнется. Я вижу положение в Палестине, с точки зрения безопасности, как практически отчаянное. Попытки сегодняшней администрации убаюкать арабов разбавленным интерпретированием Декларации

Бальфура потерпели поражение; не принесли плодов и сделки и подачки вроде "помилований" и обхождения всех законов; та же судьба постигла эксперименты с конституцией. Благодаря этой политике мы и сегодня имеем дело с той же самой чернью, готовой к грабежу и убийствам; и я спрашиваю и себя, и вас, видится ли вам хоть какая-то защищенность?"

Всем известно, пишет он, враждебное отношение британской армии, и отношение так называемой "новой жандармерии" от него ничем бы не отличалось.

"Зависимость от британских солдат, британских жандармов или "смешанной" местной полиции для наших колонистов означает зависимость от тех, кто их ненавидит. Палестинские евреи, тем не менее, хоть и вынужденные обстоятельствами принимать во внимание реальную ситуацию, давно пришли к выводу, что надежной может быть только еврейская оборона, и, как я понимаю, в стране прилагаются значительные усилия частным образом по организации таких независимых сил самообороны. Мне нет необходимости заверять вас в глубоком восхищении, с которым я отношусь ко всем такого рода попыткам, и последующие критические замечания не следует рассматривать как сколько-нибудь подразумевающие их недооценку".