Чтение онлайн

Особенно болезненными для Жаботинского оказались его отношения с евреями — здесь он встретил не просто отсутствие поддержки, но и откровенный бойкот. Вейцман предложил свою помощь; но несмотря на то что он стоял в центре всех переговоров с английскими политическими деятелями, Вейцман не входил в руководство сионистского движения или еврейской общины.

По существу и доступ его в дипломатические круги сложился по ряду удачных стечений обстоятельств.

Им положила начало встреча на каком-то приеме с С. П. Скоттом, редактором "Манчестер Гардиан" [237] в сентябре 1914 года.

Вейцман рассказал ему о сионистских послевоенных надеждах, и Скотт вызвался помочь. Спустя два месяца Вейцмана пригласил на беседу (через Скотта) Ллойд Джордж. К удивлению Вейцмана, при этом также присутствовал Герберт Сэмюэл, один из двух евреев — членов парламента. Вейцман считал Сэмюэла стереотипным евреем-ассимилятором, для которого сионизм является ересью. Он не знал, что в действительности Сэмюэл симпатизировал сионизму еще со времен Герцля и был первым представившим британскому правительству идею о еврейском государстве в Палестине после завершения войны. Как только Турция вступила в войну, он поднял этот вопрос в беседе с секретарем министерства иностранных дел лордом Грэем и министром финансов Ллойдом Джорджем. Оба поддержали его, причем Ллойд Джордж — с заметным энтузиазмом [238] .

В январе 1915 года Сэмюэл представил на рассмотрение кабинету министров меморандум, призывая к развитию еврейского государства в Палестине под английским протекторатом по окончании войны [239] .

В результате этой первой встречи Сэмюэл стал для Вейцмана основным источником информации об отношении кабинета министров к сионизму. Как выяснилось, сионистские устремления пользовались значительной долей сочувствия, чего нельзя было сказать об идее британского протектората.

В своей автобиографии Вейцман подытоживает сформировавшуюся позицию Великобритании следующим образом:

"Очевидно, что для Англии связь с Палестиной была основана на идее родины для евреев; если бы не идея о еврейском отечестве в Палестине, Англия не стала бы рассматривать вопрос о протекторате — или позднее о мандате — в Палестине. Короче, Англия считала, что ей следует участвовать в решении этой проблемы исключительно как партнеру по воплощению идеи еврейского отечества. В этом всегда присутствовало уклонение от ответственности, связанной с Палестиной как таковой" [240] .

Дипломатическая деятельность Вейцмана шла вразрез с официальной позицией сионистской организации. Исполнительный комитет принял и опубликовал резолюцию о полном нейтралитете в войне.

Вейцман же (как и Жаботинский) действовал, исходя из будущей победы Великобритании. В результате к Вейцману относились весьма критически — особенно в США, где значительная часть еврейства симпатизировала Германии и все разделяли ненависть к России — союзнику Великобритании. Но поскольку деятельность Вейцмана была негласной, доводы оппонентов, включая и обвинение, что он ставит под удар евреев Палестины, также не обсуждались публично [241] . В самой Англии его деятельность приветствовалась в сионистских кругах почти всеми, кто о ней знал. Жаботинскому повезло меньше. С самого начала его кампания за создание Еврейского легиона оказалась в центре общественного внимания.

Совпав с периодом его пребывания в Лондоне, в газете "Еврейский обозреватель" появился подробный доклад о Сионском корпусе погонщиков мулов [242] .

Факт участия в вооруженных силах во время войны на стороне Англии представлял собой значительно более весомое обстоятельство, чем беседы о послевоенном будущем Палестины.

Для многих "практических" сионистов (которые считали, что следует ограничиться сельскохозяйственной и образовательной деятельностью, возражали против политического подхода Герцля и призывали теперь Вейцмана к осторожности и умеренности в его отношениях с британским правительством) сама идея о еврейском военном участии была неудобоварима.

Поэтому, когда Вейцман собирался представить Жаботинского Герберту Сэмюэлу, этому воспрепятствовали Соколов и Членов, а они-то как раз и были частью сионистского руководства. Самого Сэмюэла, прочитавшего статью в "Еврейском обозревателе" и получившего рекомендацию Жаботинского от генерал-адъютанта армии Великобритании, отговорил от свидания с Жаботинским его родственник и друг, главный раввин сефардской общины реб Мозес Гастер. Гастер заявил, что Жаботинский "всего лишь болтун". По крайней мере, таков был слух, дошедший до Жаботинского [243] .

Жаботинский вспоминает также, что встретился с молодым поколением английских сионистов — Норманом Бентвичем, Гарри Сакером, Леоном Саймоном и другими. "Их идеалом, — пишет он, — был Ахад ха-'Ам. Над моим замыслом они смеялись" [244] .

Затем последовала прямая конфронтация с руководством Всемирной сионистской организации. Жаботинский выехал в Стокгольм на встречу с женой; в это время сионистский Комитет по мероприятиям заседал в нейтральном Копенгагене. Жаботинский не входил в состав комитета, но был приглашен на встречу с его руководством — Членовым, Виктором Якобсоном и Артуром Гантке. "В записной книжке у меня отмечено несколько любопытных штрихов той беседы. Некоторые из них звучат теперь совсем трогательно. Д-р Гантке доказал мне, как дважды два, что победа Германии на всех фронтах обеспечена математически и абсолютно. Он же разъяснил, при помощи наук исторических, статистических и экономических, что Турция никогда не откажется от Палестины: напротив, в ближайшем будущем следует ожидать восстаний в Египте, Алжире и Марокко" [245] .

Единственным, хоть и чрезвычайно важным, исключением был Меир Гроссман, копенгагенский корреспондент русской ежедневной газеты, также редактировавший идишскую ежедневную газету и целиком и полностью уверовавший в идею легиона. Жаботинский писал: "Но они постановили — мешать. Съезд в Копенгагене вынес резолюцию, предлагавшую сионистам всех стран активно бороться против пропаганды легионизма. Я внезапно оказался на военном положении, почти один против всей сионистской организации.

Почти, но не совсем один. Никогда не забуду, что в том же Копенгагене в эти самые дни моего разрыва с партией я нашел того союзника, чья помощь (и были моменты, когда помощь эта носила характер самопожертвования) одна дала мне возможность выдержать ад последовавших лет: М. И. Гроссман, впоследствии директор Еврейского телеграфного агентства в Лондоне и коллега мой по президиуму Союза ревизионистов, жил тогда в Копенгагене в качестве корреспондента одной из петербургских газет. Мне еще много придется рассказывать о нашей совместной борьбе" [246] .

ПОСЛЕДУЮЩАЯ глава в предприятии Жаботинского, несомненно, стала его личной трагедией. Он вернулся в Россию — бывшую арену его многочисленных триумфов как писателя и как сионистского деятеля.

Воспоминания об этом визите, пожалуй, полны чрезмерной горечи. После двенадцати лет участия в национальном движении он обнаружил, что "неожиданно предан анафеме и стал парией"". Это безрадостное определение Шехтман смягчает поправкой, внесенной Соломоном Гепштейном, давшим ему интервью в Тель-Авиве.

Гепштейн вспоминает, что Жаботинский получил возможность представить свою точку зрения группе из руководства сионистского движения в частном доме его друга Израиля Розова (хотя тот и был категорически против легиона). Несмотря на то что никто из присутствовавших не оказал ему поддержки, атмосфера имела характер товарищеской дискуссии. Его старинные коллеги по Рассвету Идельсон и Гепштейн попросту были убеждены, что войну выиграет Германия, и считали пробританскую инициативу самоубийством. Даниэль Пасманик, давний и знаменитый коллега по сионизму, составил еще более резкую оппозицию.