Чтение онлайн

Один из них, к примеру, — политическое значение ишува [267] . Мы в Палестине представляем незначительное меньшинство, но как выражение нашей национальной воли, силы нашей культуры и культурного потенциала, ишув несомненно политически важен.

Участие в дипломатических переговорах — заявка в ограниченном кругу. Митинги, выступления в печати — декларация большего и более широкого масштаба. Но ни одна из этих деклараций и ни один способ морального давления не сравнится по своей недвусмысленности, своей ясной целенаправленности с непосредственным участием еврейской молодежи в завоевании Палестины". Далее он обратился к вопросу о реальном влиянии существования Еврейского легиона на послевоенную политическую ситуацию. Размер легиона не представлял первостепенную важность. Соединение численностью в 100 тысяч душ было бы великолепно, но его создание не представлялось реальным. Нужно было пренебречь размахом военных действий в целом на всех многочисленных фронтах.

Иное значение имел размер Палестины и расквартирование в ней сил союзников после войны.

"Численность сил на турецком фронте, — писал он, — и общий его характер напоминают локальные конфликты прошлых лет”.

И война в Штатах между Севером и Югом, и три войны в Пруссии между 1864 и 1870-м, и русско-турецкая война, и Балканские войны демонстрируют один и тот же урок: во время мирных переговоров основные силы победителей стянуты к центральной базе противника. На периферии остается только минимальный отряд.

Более того, Палестина представляет отдаленную провинцию, без турецкого населения, с большим числом христиан и евреев. Ожидать там восстаний в защиту турецкого правления не приходится".

Какой бы ни оказалась численность легиона, очевидно, что его состав, легко затерявшийся бы на необъятном Западном фронте, окажется весомым фактором в Галиасе.

"В этом суть значимости легиона, — пишет он. — В момент проведения мирных переговоров оккупационная армия в Палестине должна иметь в своем составе еврейский контингент. Если Палестину займут кровью, еврейская кровь должна быть среди пролитой крови".

Естественно, гарантии на успех не было.

"Великие державы посылают в бой силы в полмиллиона ружей и иногда не выполняют свои задачи… Наши усилия тоже могут оказаться недостаточными или напрасными… но от нас зависит мобилизация всех ресурсов, какими бы скромными они ни были".

Он адресовался и к другому роду критики: что его политике не хватает реализма, что это "романтика", а сионизм представляет собой процесс эволюционный, и все возвышенные цели постигаются только при повседневной работе.

"Я вынужден с горечью отметить: все это пустословие, не выверенное раздумьем, и служит для оправдания постыдного и преступного бездействия".

Он припомнил Гельсингфорсскую программу десятилетней давности, текст которой в основном выработал он. Эта программа сформулировала смысл сионистского эволюционного подхода. Более того, он в тот же период опубликовал эссе под названием "Что следует предпринять?", в котором подробно рассматривал, что распространение шекеля [268] и марок, выпущенных сионистами, и все подобные повседневные дела, являлись важнейшими.

"Тогда я также протестовал против требующих немедленных результатов и презирающих скучный, ежедневный труд. Этой позиции я остался верен. Но всему свое время. Мирное время требует умеренных действий. Период величайшего в мировой истории кризиса требует иного подхода и средств. Realpolitik не означает, что в экстраординарной ситуации применимы каждодневные вчерашние средства.

Realpolitik требует, чтобы в каждой ситуации были найдены меры, ей соответствующие.

Всегда необходимо говорить на языке момента — или хранить молчание. Всем нам ясно, на каком языке говорит сейчас Европа.

И обращаться к Европе сейчас на языке шекеля было бы не Realpolitik, а безрезультатностью и несостоятельностью".

В заключение статьи Жаботинский выражает уверенность, что в глубине души абсолютное большинство даже среди противников идеи легиона было бы счастливо, если бы она воплотилась в жизнь.

"Поскольку здравый смысл и здоровый инстинкт подсказывают каждому, что есть на свете вещи, не поддающиеся взвешиванию и измерению, но не менее могущественные, чем цифры и доказательства.

В свете циничной самоуверенности, насаждаемой в данный момент в наших рядах намеренно нашими вождями, любую идею можно представить абсурдной. Но в глубине души каждый нормальный человек осознает, что в году 1916-м единственная капля крови весит больше, чем бочонок хорошего кармельского вина, а единственное боевое еврейское знамя в Палестине заговорит с миром на языке более четком и ясном, чем все слова в нашем распоряжении сегодня.

Я убежден, что, когда прозвучит призыв, эта нормальная здоровая личность проснется в каждом молодом еврее; и они встанут и пойдут сражаться за Палестину, как все те, кого лишили его Палестины" [269] .

Сама логика и достоинство, наполняющие эту защиту кредо Жаботинского, содержат в себе зародыш противодействия, вызванного им. Помимо всех практических аргументов, служивших также подтекстом для каждого из них в репертуаре его противников, — что Турция побеждена не будет, что в победе она станет сторонницей сионизма и что в любом случае еврейское военное участие против нее поведет к серьезным ответным мерам, — здесь явно чувствуется невысказанная прирожденная враждебность Жаботинского к неизбежному умозаключению: что они как евреи должны поменять свой умственный настрой и восприятие окружающего мира. Жаботинский побуждал евреев к гигантскому рывку вперед от революции, внесенной в их существование чуть больше десятка лет назад Теодором Герцлем.

Герцль предпринял первый шаг исторического масштаба в формировании процесса становления еврейского самоопределения на политической карте мира.

Когда переговоры с британским правительством привели в 1903 году к предложению территории в Восточной Африке, он заявил, что каким бы ни оказался ответ сионистов, "в нашем взаимоотношении с этой гигантской нацией мы достигли признания как сила, строящая государство (или, по международным законам, как сила, могущая вести войну)".

Единственное, что он предвидел в государстве своих чаяний, — это создание национальной армии. Но по прошествии двенадцати лет события подталкивали его верного последователя изменить естественному ходу событий: создавалась национальная армия, а затем уже государство. Народ, лишенный отечества, должен участвовать в войне как национальная единица, идти в битву под своим собственным флагом и со своим языком.

Даже для многих преданных сторонников Герцля это представляло слишком радикальный разрыв с еврейским прошлым — народа-зрителя, чье место было на краю сцены, где вели сражения народы, среди которых евреи селились.

В результате они воспринимали идею легиона как дерзость, самонадеянность, прямой вызов, брошенный неевреям.

Даже сионисты, приветствовавшие план Вейцмана убедить британские власти установить контроль над Палестиной после ожидаемой победы в войне (и оказать помощь в становлении еврейского государства), терзались сомнениями и страхом от замысла легиона; это-то и подогрело враждебность и ненависть к его автору.