Чтение онлайн

Ответ Жаботинского Набокову был категорическим: "Англичане, и христиане, и евреи, разделяют единое мнение: призыв необходим. Среди евреев-иностранцев существует два мнения. В Уайтчепле считают, что нет. Я же и мои друзья — что необходимо.

У англичан, без различия вероисповедания, нет об этом двух мнений, есть одно: конскрипция. Среди эмигрантов-евреев два мнения. Одно — это мнение Ист-Энда: нет. Другое — мнение моих друзей и мое: да.

Почему?

Во-первых, я человек континентальный, считаю английскую систему добровольного набора вообще одной из величайших здешних нелепостей и сочувствую конскрипции вообще. Покуда есть на свете войны, до тех пор участие в войне есть обязанность, а не спорт для любителей. Во-вторых, на третий год такой страшной войны даже Гарибальди не удалось бы набрать много добровольцев. Энтузиазм потух. Сами коренные англичане теперь добровольно не идут, пришлось их брать принудительно. Смешно ожидать, чтобы Уайтчепл в 1916 году вдруг проявил боевое настроение, которое даже средний англичанин потерял уже в 1915 году; и глупо и несправедливо было бы ставить в минус Уайтчеплу то, что такого аппетита он теперь не испытывает и не проявляет.

Тем не менее Уайтчеплу поставят это в минус, и провал добровольного набора — теперь совершенно неизбежный — вызвал бы в английских массах беспримерный взрыв расовой ненависти. Этого допустить нельзя. Конскрипция!" [373] .

Спустя десяток лет Жаботинский добавил живой комментарий, явно окрашенный его собственным опытом:

"Я и по сей день держусь того же мнения. И война, и военная служба — болезнь; верю, что когда-нибудь человечество от них излечится. Но до тех пор нельзя мириться с системой, при которой все бремя падает как раз на лучших патриотов, а равнодушные сидят дома. И неправда, будто волонтерская армия более "героична". Французские солдаты при Вердене были не "волонтеры". Гарибальди когда-то сказал: "Со второго дня службы не остается никакой разницы между добровольцем и рекрутом по набору". Это верно.

В наших батальонах были и те и другие. Даже из "лондонского" состава можно было насчитать несколько сот, записавшихся до призыва. Палестинские волонтеры, аргентинцы, турецкие военнопленные — в общем, больше трети всего легиона, — тем даже пришлось долго воевать с начальством, особенно с Генеральным штабом Алленби, пока их приняли на службу. Но в самом процессе службы разницы никакой не было. Я уже писал об этом: "шнейдер", кличка уайтчеплских конскриптов, стала у нас в конце концов почетным званием, синонимом хорошего солдата; и уайтчеплская молодежь это честно заслужила" [374] .

Можно сказать, что учреждение Еврейского легиона стало фактом 10 июля 1917 года. В этот день Военное министерство разослало циркуляр всем частям британской армии, объявляя ожидаемое формирование "Еврейского пехотного полка". Командующим офицерам надлежало составить списки евреев — кадровых офицеров и унтер-офицеров, владеющих русским и идишем, для перевода в формирующуюся часть [375] .

Два дня спустя Филипп Керр писал Жаботинскому, что Военное министерство довело до его сведения: "Первые шаги для организации еврейской пехоты были предприняты" [376] .

Только теперь смог Жаботинский подбодрить друзей в Уайтчепле, которые, отчаявшись увидеть легион, всерьез подумывали о возвращении в Россию. Среди его писем есть одно, датированное 19 июля, представляющее собой стандартное письмо с призывом к получателю не возвращаться в Россию, поскольку правительство постановило сформировать легион. И лишь 27 июля Военное министерство заявило в прессе о проектируемом формировании полка. Было добавлено: "Внесено предложение, чтобы нашивки полка представляли щит царя Давида".

В то же день Паттерсон, командовавший батальоном дублинских королевских стрелков, был отозван из Ирландии на организацию Еврейского легиона.

Не дожидаясь его прибытия, генерал Геддес пригласил Жаботинского в свой отдел на заседание офицеров, посвященное методам вербовки.

Постановили, что в еврейской общине будет предпринята особая агитационная кампания.

Один из офицеров, однако, предостерег: "Нам следует ждать интенсивную кампанию в противовес нашей. Я имею в виду ту же группу, которая вмешалась в ваше предприятие в прошлом году, сержант

Жаботинский. Мной получены подробные сообщения: они уже распространяют самые разные слухи".

До Жаботинского тоже доходили сообщения о развязавшейся враждебной агитации.

"Те же типы, что и год назад, может быть еще и в усиленном составе, снова ходят по кофейням и уговаривают еврейскую молодежь "начихать на конскрипцию". Им, мол, известно, что правительство Керенского уже раскаивается в своем согласии, а Совет рабочих депутатов скоро заставит его и совсем отказаться от договора. И лучшее средство ускорить этот поворот назад — скандалы и повальный отказ от явки на службу. Но уж если кто согласен идти в солдаты, то куда угодно, лишь бы не в еврейский полк. Еврейский полк — ловушка; его пошлют не в Палестину, а в худшее пекло всего союзного фронта — Фландрию — и там бросят на убой. Сам Ллойд Джордж будто бы сказал: "Евреями мы заткнем все газовые щели"; и лорд Дерби сказал то-то; другой то-то, третий еще что-то, и так без конца.

Но у того офицера оказались еще более подробные сведения:

— Слыхали ли вы, сержант, о некоем мистере Чичерине? Он не еврей, но, как мне доносят, он и есть главный, хотя закулисный, коновод всей этой контрагитации.

Роль мистера Чичерина была мне, как сказано, уже давно знакома. Главным коноводом я бы его не назвал: он тогда уже больше интересовался чисто российскими делами. Но в свободные часы, в те минуты досуга, когда можно уделить мимоходом каплю рассеянного внимания вещам побочным и несущественным, он действительно развлекался подливанием керосина в еврейский огонь. В частности, от него шли все заверения в том, что "Совет рабочих депутатов не допустит". И почему бы нет? Чем он рисковал? Ни ему, ни его племени за нашу разбитую посуду платить не придется. Сион или голус, дружба наша с Англией или вражда с каждым англичанином — он тут ничего не выиграет и не проиграет. Отчего не позабавиться?" [377] .

Жаботинский поставил себя в положение, позволяющее ему утверждать, что принял меры предосторожности.

"Теперь наши митинги шли в полном порядке. Сержант Эфраим Блитштейн, старый мой знакомый (в Александрии зимой 1914 г. он заведовал порядком в бараках палестинских беженцев), приводил на каждое собрание по десятку наших галлиполийцев. Тут были и грузинские евреи с именами, кончающимися на "швили", и плотные хлопцы с Молдаванки и Подола, и футболисты из яффской гимназии, и приволжские геры. Они сидели в углу и не вмешивались — но все их видели, и порядок соблюдался благоговейно" [378] Оппозиция присутствовала на собраниях, не довольствовалась словесными атаками. "Да — свободе слова, нет — свободе гама".

Чичерин был вскоре задержан за антибританскую деятельность и помещен в лагерь для интернированных, где, по ироничному замечанию Жаботинского, "ему жилось лучше, чем живется теперь его подданным на Соловках" [379] .

Паттерсон, не теряя времени, начал организовывать агитационную бригаду.

Директор по организации генерал-майор Р. Хатчинсон проинформировал его: "…некий сержант Жаботинский будет, вероятно, вам очень полезен. Я сообщил ему, что уже знаком с Жаботинским, и просил, чтобы его выдали в мое распоряжение немедленно" [380] .

Таким образом закончилась первая страница в карьере Жаботинского как солдата Его Величества. Он дружески расстался с полковником Паунолом и отправился в Лондон в сопровождении трех солдат из его взвода в качестве ассистентов. Там он был размещен в секции, отведенной Паттерсону в отсеке Военного министерства, откуда ему предстояло вести от имени британского правительства кампанию по вербовке в Еврейский легион.

В своем рвении Паттерсон же предпринял шаг, имевший незамедлительные отрицательные последствия. Он быстро, как он пишет, понял, что "в некоторых рядах влиятельного английского еврейства существовала жестокая враждебность к сионистским чаяниям, а также к самой идее Еврейского легиона".