Чтение онлайн

В предшествующем изложении мы рассмотрели показания ибн-Руста и Мукадцаси и нашли, что характеристика острова Рюген во всех существенных пунктах сходна с характеристикой острова русов в описании арабских авторов: размеры небольшого острова, характер его почвы, неразвитое или полностью отсутствующее земледелие, островное положение, служащее защитой от врагов, соседство со страною славян и, наконец, исключительная плотность населения, — все эти признаки общи древнему Рюгену и острову русов. Можно ли считать совпадением, что на небольшом острове русов и на небольшом острове Рюген население пренебрегало земледелием и достигло при этом чрезвычайной плотности? Случайное совпадение такой характеристики островов едва ли вероятно, потому что необыкновенная плотность населения небольшого острова в связи с крайне мало развитым земледелием на нем является исключительно редким признаком, и именно поэтому названная особенность острова Рюген является первостепенным аргументом в пользу его отождествления с островом русов. Если, по словам Мукадцаси, остров русов — “это крепость, защищающая их от нападений”, а Рюген, по словам Гельмольда, был “неприступен из-за трудностей своего местоположения”, то и это обстоятельство является достаточно редким существенным признаком, объединяющим остров Рюген с островом русов»{353}.

Если немецкие источники неоднократно называют ранов русинами, то, с другой стороны, и киевских русов они не раз именуют ругами — другим именем, под которым они знали славянское население острова Рюген. Самый известный случай — описание посольства киевской княгини Ольги к германскому императору Оттону под 959 г.: «Пришли к королю, как после оказалось, лживым образом, — послы Елены королевы Ругов (Helenae reginae Rugorum), которая при константинопольском императоре Романе крещена в Константинополе…»{354} То же отождествление ругов и русов делает в английской «Хронике» Роджера из Ховедена (ум. 1201 г.) при описании событий 1016 г.: «У этого вышеназванного Эдмунда был некий сын, которого звали Эдуард; он после смерти отца, страшась (короля Канута), бежал из этой земли в землю ругов, которую мы называем Руссией (terram Rugorum, quam nos vocamus Russiam)»{355}. Проанализировав эти и другие случаи, Н.С. Трухачев приходит к следующему выводу: «Возможность случайного фонетического сходства между названиями Киевской Руси и Руси прибалтийской, таким образом, устраняется, и мы получаем право объединить восточных и прибалтийских русов в одну этническую группу»{356}. При этом исследователь оговаривается: «То обстоятельство, что отождествление ранов и киевских русов производилось в немецких источниках разными способами, показывает, что оно было сознательным актом этнического отождествления, а не случайным заблуждением. Это вовсе не значит, что немецкие источники считают киевских русов выходцами с острова Рюген: об этом ни в одном из них нет ни малейшего намека»{357}. Однако занимавшийся проблемой этого странного названия Руси в западных источниках Г. Ловмянский совершенно независимо от немецкого ученого пришел к выводу о том, что отождествление киевских русов с западнославянскими ранами-ругами исходило от первых, а не от немецких писателей: «Из нескольких, большей частью хорошо известных, хотя и не используемых с этой целью, фактов вытекает то, что отождествление руссов с ругами было свойственно именно Киеву»{358}. Хоть Г. Ловмянский и дал неверную интерпретацию этому факту, считая его средством самоидентификации русов-варягов, под которыми он понимал скандинавов, это не умаляет значимости сделанного им наблюдения.

Скорее всего, именно рюгенских русов имел в виду в X в. и Йакуб, когда писал: «Граничат с Мешко (то есть Польшей. — М.С.) на востоке русы, а на севере — прусы. Жилища пруссов у окружающего (Балтийского. — М.С.) моря. (…) Нападают на них русы на кораблях с запада»{359}. Как видим, мусульманский путешественник знает Киевскую Русь, находящуюся к востоку от Польши, и еще какую-то Русь, нападающую на пруссов по морю с запада. Очевидно, что второй Русью не могли быть русы из Киева или Новгорода, поскольку свои походы в Прибалтику они совершали по суше, и даже если бы нападали на пруссов с моря, то приплывали бы на своих кораблях с севера, но никак не с запада. Точно так же отпадает и Русь в районе Немана — ее жители могли нападать на пруссов по суше.

В дополнение к приведенным Н.С. Трухачевым данным со своей стороны обратим внимание читателя на сообщение анонимного мусульманского автора, написавшего в 1126 г. сочинение «Моджмал ат-таварих»: «Рассказывают также, что Рус и Хазар были от одной матери и отца. Затем Рус вырос и, так как не имел места, которое ему пришлось бы по душе, написал письмо Хазару и попросил у того часть его страны, чтобы там обосноваться. Рус искал и нашел место себе. Остров не большой и не маленький, с болотистой почвой и гнилым воздухом; там он и обосновался.

Место то лесистое и труднодоступное… Рассказывают также, что у Руса был сын, которому в схватке с каким-то человеком разбили голову. Он пришел к отцу весь в крови. Тот ему сказал: “Иди и порази его!” Сын так и сделал. И остался такой обычай, что, если кто-либо (русов) ранит, они не успокоятся, пока не отомстят. И если дашь им весь мир, они все равно не отступятся от этого»{360}. Как видим, данный автор XII в. соединяет здесь сведения о восточноевропейских русах, граничащих с хазарами, со сведениями об острове русов других мусульманских авторов, то есть рассматривает их в качестве одного народа. Что касается его указания на родство Руса с Хазаром, то это неожиданное обстоятельство объясняется тем, что правители только двух этих народов в Восточной Европе носили титул хакана. По всей видимости, именно эта одинаковая титулатура правителей и подтолкнула автора «Моджмал ат-таварих» к предположению о родстве между собой русов и хазар. Однако наибольший интерес представляет приводимое им объяснение своеобразной мстительности русов, являющееся, по его утверждению, результатом случившегося из-за раны полумифологического прецедента, ставшего народной традицией. С этой записанной восточным автором легендой перекликается сообщение автора польской «Великой хроники» о происхождении племенного названия живших на Рюгене ранов: «Также рани или рана называются так потому, что при столкновении с врагами они обычно кричат “рани, рани”, т.е. “раны, раны”»{361}. Данный клич живших на этом острове славян, да еще превратившийся в их племенное самоназвание, сам по себе достаточно необычен и получает свое объяснение лишь в сопоставлении с известием «Моджмал ат-таварих». У других славянских племен подобный боевой клич не фиксируется источниками, что говорит в пользу его возникновения из какого-то обычая, присущего только данному племени. Таким образом, сведения автора «Моджмал ат-таварих» не только объясняют происхождение племенного названия ранов, но и в очередной раз доказывают тождество острова русов восточных авторов с Рюгеном, равно как и то, что славяне этого острова составляли один народ с русами Восточной Европы. Интересно отметить, что название ранов как одного из наиболее воинственных западнославянских племен оказывается однокоренным с аналогичным наименованием воинов и войны в индоиранских языках: иран. гапа, «воин» из авест. гапа, «воин, боец», гапа, «стычка, спор», а также др.-инд. гапа, «битва, сражение»{362}. Кроме того, представление о единстве обеих групп русов, как это следует из обозначенных им границ, встречается и у византийского историка XV в. Леоника Халкондила: «Россия простирается от страны скифских номадов до датчан и литовцев»{363}.

Показательно, что и в некоторых западноевропейских источниках название рюгенских славян дается не в латинизированной форме Rutheni, а в форме, очевидно, более близкой к разговорному языку. Магдебургские анналы под 969 г. называют жителей острова Рюген русцами (Rusci){364}. Еще в XVI в. Рюген у немцев назывался Reussenland{365}.0 степени распространенности самоназвания русы у жителей острова красноречиво свидетельствует то, что количество современных топонимов с корнем – рус- на Рюгене примерно совпадает с количеством названий, образованных от корня – руг-: Ruschvitz, Rusewase и Rugard, Rugenhof{366}. К первое группе следует прибавить еще Rusensolt — название бухты у лежащего рядом с Рюгеном маленького островка Ое. Отметим также современные названия Wollin и Krakvitz, указывающие на связи с Волином и наличие в островной традиции имени Крака-Крока. В письменных источниках Krakvitz упоминается в 1316 г. в форме Crakevitz, при этом на Рюгене с 1335 г. известен и другой населенный пункт Krakow. Ruschvitz на Рюгене в 1318 г. упоминался в письменных источниках в форме Ruskevitze{367}. Данное название происходит от славянского Ruskovici, а суффикс – ичи указывает на племенную принадлежность. Другой связанный с русами топоним Rusewase известен с 1577 г. Представлена на острове и топонимика, связанная с племенным названием ранов: с 1532 г. известно название Ranzow; на тесную связь с войной указывают такие названия, как Rattelvitz, происходящее от славянского Ratnovici и известное с 1495 г. Retelitz, происходящее от славянского Ratlici. Несомненный интерес представляет и топоним Rothenkirchen, зафиксированный в 1306 г.{368} Последнее название перекликается как со славянским названием вселенского закона, так и с названием столицы Прибалтийской Руси. Об устойчивости «русского» названия острова красноречиво говорит тот факт, что в 1304 г. папа Бенедикт XI обращается к последним славянским князьям Рюгена Вышеславу и Самбору и именует их «знаменитыми мужами, князьями русских (principibus Russianorum)»{369}.

Как видим, остров русов был хорошо известен не только соседним с ним немцам, но даже и на далеком мусульманском Востоке. Тем поразительнее практически полное отсутствие известий о нем в древнерусской письменности. Н.С. Трухачев смог привести лишь один пример, да и то достаточно поздний. В переводе XVII в. на русский язык космографии Меркатора (1512–1594) Рюген в ней был назван «остров Русiя», а в пояснении добавлено: «Въ древнiе лета той остров Русия вельми был многолюден и славенъ»{370}. Со времени опубликования его исследования стал известен еще один отечественный источник, упоминающий остров русов. В «Житие Евфросина Псковского», написанном в начале XVI в., о происхождении святого сказано следующее: «Сей убо преподобный отец наш Ефросин родом от великого острова Русии, между севера и запада, в части Афетова, от богохранимого града Пскова»{371}. Сам будущий святой родился около 1386 г. под Псковом, и именно в этом же регионе родилась княгиня Ольга, о которой «Книга степенная царского родословия», составленная в том же XVI в., говорит, что она была «от рода Варяжского». Вместе с тем полное отсутствие упоминания об острове русов в древнейших русских летописях красноречиво показывает, что отечественные монахи-летописцы стремились предать полному забвению память об этом оплоте исконной религии своих предков на Варяжском поморье. Однако народная память была в гораздо меньшей степени подвластна христианской цензуре по сравнению с летописными сводами, и там память о священном острове Буяне бережно хранилась на протяжении почти целого тысячелетия.

Весьма важен для нашего исследования и характер власти в варяжской Руси. Описывая современное ему положение дел, Гельмольд отмечал, что из всех полабских племен только живущие на Рюгене раны имеют «короля и знаменитейший храм». Из этого следует не только более низкий, по сравнению со светским правителем ранов, статус всех остальных славянских племенных князей во всем регионе, но и взаимосвязь этих исключительных для священного острова явлений. Рассказывая далее о принципе построения иерархии многочисленных западнославянских божеств, этот же писатель замечает, «что они от крови его (Святовита. — М.С.) происходят и каждый из них тем важнее, чем ближе он стоит к этому богу богов»{372}. Вряд ли мы совершим большую ошибку, если спроецируем это и на соотношение западнославянских княжеских родов — каждый из них должен был быть тем знатнее, чем больше божественной крови текло в его жилах. Первый случай констатации неравенства этих родов между собой по данному признаку фиксируется весьма рано. Рассказывая о походе Карла Великого на велетов-волотов в 789 г., западные анналы выделяют среди предводителей этого союза племен Драговита, который «далеко превосходил всех царьков вильцев и знатностью рода, и авторитетом старости»{373}. Правитель Руси в саге о Тидреке Бернском Озантрикс, отказывая Аттиле в руке своей дочери, объясняет свой отказ тем, что «род его не так знатен, как были русские люди, наши родичи»{374}.

Источники отмечают весьма раннее существование княжеской власти у славян, живших на территории современной Германии. Уже при описании событий 631–632 гг. Фредегар упоминает «Дервана, князя (dux) народа сорбов»{375}. Что касается ободритов, то начиная с первого упоминания в анналах под 789 г. о них говорится как о союзе во главе с одним предводителем, в котором историки видят первого известного князя ободритов Вилчана. Затем на протяжении почти сорока лет этот племенной союз возглавляли Дражко, Славомир, Чедраг. С 30–40-х годов IX в. конфликт с западными соседями приводит их к войне с Восточно-Франкским королевством. После победы над ними Людовик Немецкий отдает их территорию под власть князей, то есть ликвидирует единую ободритскую власть. Несмотря на это, с 858 г. ободриты вновь выступают как единое целое и с 876 г. вновь восстанавливают свою независимость. Столица ободритов Рерик была, как отмечают исследователи, обширным и хорошо укрепленным градом уже в VII в.{376} Следует отметить, что дворцы княжеской и феодальной аристократии фиксируются археологически в VII–VHI вв. лишь в двух регионах славянского мира — в Моравии и землях эльбских славян{377}, что несомненно свидетельствует об опережающем развитии социальных отношений именно в данных землях. Показательно, что другим названием столицы ререгов был Велиград (из слав, велий — «большой» и град — «город, укрепление»), под которым он упоминается в 973 г. в письменных источниках, а в 1000 г. уже фигурирует в них как верхненемецкая калька прежнего славянского названия Michelenburg (нем. michel, «большой» и burg, «укрепление, город»){378}. Следует отметить, что государственность зародилась у ободритов весьма рано. В.Д. Королкж датирует этот процесс VII в., Г. Булин — концом VDI в.{379}, по наиболее осторожным оценкам В.К. Ронина и Б.Н. Флори, в начале IX в. и у ободритов, и у вильцев засвидетельствованы княжеские династии. Показательно, что для описания власти ободритского князя каролингские анналисты используют термины, относящиеся обычно к королевской власти{380}. Хоть ободриты и вельцы-лютичи были непосредственными соседями, политическое устройство развивалось у них по совершенно различным путям: «Итак, у лютичей князья исчезли и правила община, а в ней властвовала знать. Напротив, у бодричей с течением времени исчезла община и правление сосредоточилось в руках князей… Зато государь получил у них (ободритов. — М.С.) гораздо большее значение, чем в других краях Славянского Поморья, и хотя народ называл его просто князем, что значило только “господин”, однако власть этого князя сравнивалась немцами с властью королевскою. Ему кланялись в ноги, у него была дружина, которая служила ему лично…»{381} С этим выводом А. Гильфердинга согласны и современные исследователи: «В отличие от сорбов и велетов при повествовании об ободритах в источниках IX–X вв. определенно говорится как о княжестве, а затем как о regnum»{382}. Ниже мы рассмотрим свидетельство Прокопия Кесарийского о варнах, одном из ободритских племен, которое уже в VI в. на короткий срок сумело распространить свое господство от Балтийского моря до Дуная. Данное обстоятельство показывает, что государственность у данного племенного союза имела весьма давние истоки. Именно эти давние истоки государственности, наличием которых ободриты выгодно отличались от своих соседей, во многом объясняют тот выбор, который сделала конфедерация четырех племен севера Руси, приглашая к себе на княжения представителя именно того рода, который обладал этими традициями.

Сохранившиеся источники позволяют констатировать, что рано возникшая ободритская правящая династия имела не только политические, но и религиозные основы. Как известно, в ряде западнославянских языков слово князь обозначает одновременно и священнослужителя, в языческое время жреца. Это показывает, что до принятия христианства глава племени совмещал в своих руках одновременно светскую и религиозную власть. Однако только у живших на территории современной Германии славян слово князь обозначало также и бога. Уже в «Магдебургских глоссах» XII в., в которых впервые в Германии письменно фиксируется слово knez, оно переводится как «(небесный) господь, бог» (knize-domine, knize boch nas), причем действительное наличие такого значения данного слова подтверждается в.-луж. выражением boh ton knjez{383}. В высшей степени показательно, что ни в одном другом славянском языке слово князь не имеет значение бог{384}. Данный чрезвычайно важный лингвистический факт показывает, что обожествление земных правителей имело место только у той части западных славян, которая жила на территории современной Германии. Это лингвистическое наблюдение помогает понять записанную Гельмольдом речь Никлота. Когда немецкий герцог начал побуждать зависимых от него славянских правителей принять христианство, князь ободритов выступил с неожиданным встречным предложением: «Бог, который на небесах, пусть будет твой бог, а ты будешь нашим богом, и нам этого достаточно. Ты его почитай, а мы тебя будем почитать»{385}. С учетом вышесказанного эти слова следует расценивать не как верноподданническую лесть, а как перенос на герцога традиционного представления ободритов о своих правителях. Упорная борьба Никлота с немцами, закончившаяся его гибелью, снимает с него подозрение в готовности из лести и низкопоклонства обожествлять своих поработителей. Указание Гельмольда на то, что герцог прервал ободритского князя бранью, также показывает, что он воспринял слова Никлота отнюдь не как верноподданническую лесть в свой адрес. В этом контексте весьма интересно и имя отца Рюрика. Наиболее близкие к описываемым событиям каролингские писатели дают латинизированную форму Godelaibus{386}, в Гюстровской оде 1716 г. оно дается в форме Godlaibum, а у С. Бухгольца он упоминается как Godlieb{387}. Судя по всему, все это является искаженным немецким словосочетанием «божье тело» (Gott — «бог», leib — «тело»). Весьма близко к этому словосочетанию имя познанского епископа Богутола, упомянутого под 1150 г., чешские средневековые имена Богуто и Богутех, не говоря уже о таких именах, образованных от слова бог, как Богислав, Боговид, Боговласть, Боговоля, Богорука, Богобуд, Богувласть, Богуволя, Богулик{388}. Все эти обстоятельства говорят о том, что в среде ободритских князей существовало представление о божественном происхождении своего рода. То, что в более поздних мекленбургских генеалогиях в качестве предка фигурирует Радегост, указывает, от какого именно бога вели свою родословную ободритские князья. Хоть в создававшихся уже в христианское время генеалогиях Радегост упоминается как король вандалов, однако там говорится и о его обожествлении. Сакральным статусом, судя по всему, впоследствии обладали и короли Рюгена. Когда во время одной битвы «двое славян бросились в лодку и искали спасения от неприятеля; за ними пустился в погоню Яромир, государь ранский, и пронзил одного из них копьем; другой обернулся и хотел отомстить за товарища; но увидав, что поднимает руку на райского царя, благоговейно отбросил копье в сторону и пал ниц»{389}. Как видим, даже угроза неминуемой смерти не могла заставить славянина преступить свой долг повиновения правителю ранов, носившего, судя по благоговейному поведению воина, не только политический, но и религиозный характер. К сожалению, генеалогия ранских правителей языческой эпохи нам неизвестна, однако вполне вероятно, что некоторые из них состояли в непосредственном родстве с предками мекленбургской династии. Выше уже говорилось о браке Олимара с королевой Рюгена Идой. Кроме того, уже после воевавшего с Римом Радегоста мекленбургские генеалогии отмечают как минимум трех правителей Рюгена из числа его потомков{390}.

Установив, что известия ПВЛ о варяжской Руси соответствуют исторической действительности и подкрепляются другими независимыми источниками, рассмотрим вопросы о верованиях этой Руси, а также о том, когда она могла появиться на территории современной Германии. Насколько мы можем судить, на материке наиболее важную роль играл культ Радигоста. В эпоху, когда верования западных славян были описаны католическими миссионерами, главным центром почитания этого бога был город Ретра. При описании его Гельмольд (ок. 1125 — после 1177) отмечает одну важную деталь: «Ибо ратари и доленчане желали господствовать вследствие того, что у них имеется древнейший город и знаменитейший храм, в котором выставлен идол Редегаста, и они только себе приписывали единственное право на первенство потому, что все славянские народы часто их посещают ради (получения) ответов и ежегодных жертвоприношений»{391}. Это замечание Гельмольда указывает как на древность культа Радигоста у живших в этом регионе славян, так и на то, что его культ давал основание для притязаний на политическую власть. Подобно своему отцу Сварогу Радегост был так же связан с княжеской властью. Хоть Ретра находилась на территории племенного союза велетов, однако и у враждовавших с ними ободритов данный бог также почитался: «…Радигост, “бог земли бодрицкой”, так же как бог лютичей, должен был иметь у бодричей особое племенное капище (по преданию, оно находилось именно в Мекленбурге)»{392}. Данные топонимики свидетельствуют о существовании культа Радигоста и у вагров. В уже упоминавшейся грамоте Фридриха I Барбароссы 1188 г. следующим образом очерчиваются предоставляемые Любеку земельные владения: «Итак, вот пределы, предоставленные на пользу этому городу, нам подвластному, в силу нашего пожалования: от города на восток до реки Стубницы и вверх по Стубнице до Радигоща…»{393} На полпути между Ростоком и Висмаром находится город Radegast, недвусмысленно указывающий на распространенность культа Радигоста в земле варнов. Описывая его святилище в Ретре, немецкие хронисты упоминают и другое название этого бога — Zuarasici или Zuarasiz, что представляет собой латинизированную форму передачи имени Сварожич, то есть сын Сварога. Атрибуты Радигоста нашли свое отражение и в гербе мекленбургских герцогов, на котором были изображены бычья голова и гриф (рис. 9). Исследователи достаточно рано связали происхождение этого герба с описанием идола Сварожича-Радигоста, который, согласно Ботону, держал на груди щит, на котором была черная буйволья голова, а на голове идола находилась птица. Кроме герба следует вспомнить и упоминавшуюся выше корону Радигоста, впоследствии хранившейся в церкви, что также указывает на связь данного божества с властью.