Чтение онлайн

Археологически значимость роли распределителя священного напитка можно оценить на основании чрезвычайно богатого женского кельтского захоронения из Вике конца IV — начала III в. до н.э. В нем была на колеснице погребена покойница с золотыми и янтарными украшениями, огромным бронзовым сосудом для вина — кратером и двумя аттическими чашами. Часть погребального инвентаря напоминает скифские изделия, а янтарь является импортом из Прибалтики. Я. Розен-Пшеворская предположила, что умершая была скифо-сарматской «княжной», вышедшей замуж в один из западнокельтских родов. Специалисты не сомневаются, что покойная занимала весьма важное место в кельтском обществе и исполняла сакральные функции, связанные с коллективным распитием хмельных напитков. «Погребенная из Вике при жизни периодически или постоянно выполняла сакральные функции. После смерти ее могли “обожествить”. Символами ее роли в обществе были диадема, кратер и колесница, с которыми она и была похоронена»{277}.

Итак, мы имели возможность убедиться, что имена двух упомянутых Саксоном Грамматиком королей Прибалтийской Руси несут чрезвычайно важную смысловую нагрузку. Благодаря им мы смогли уточнить как мифологическую генеалогию древнерусских князей, так и наши представления о характере княжеской власти у наших предков. Весьма важным является и то, что семантика этих имен находит свою непосредственную аналогию в Киевской Руси, и тот факт, что правители обеих стран, разделенные между собой не только пространством, но и временем, существовали в едином мире символов и образов (а в случае с Транноном-Трояном можно говорить и о единстве генеалогических представлений), позволяет предположить существование какой-то связи между правителями Прибалтийской Руси и Древнерусского государства.

Впервые в отечественной традиции варяги и Русь упоминаются в ПВЛ. Однако ее автор не передавал легенды и сказания своего народа, а искусственно вписывал историю своей страны в библейское предание о разделении земли тремя сыновьями Ноя. Иафету, одному из его сыновей, достались северные и западные страны, и в связи с их перечислением на страницах летописи впервые упоминается и Русь: «В Афетове же части седять Русь, Чюдь и вси языци: Меря, Мурома, Весь, Моръдва, Заволочьская Чюдь, Пермь, Печера, Ямь, Оугра, Литва, Зимегола, Корсь, Сетьгола, Любь. Ляхове же и Пруси и Чюдь пресьдять к морю Вяряжьскому. По сему же морю седять варязи семо къ въстоку до предала Симова, по тому же морю седять къ западу до земле Агнянски и до Волошьски. Афетово бо и то кольно: Варязи, Свей, Оурмане, (Готб), Русь, Агняне, Галичане, Волъхва, Римляне, Немци…»{278} — «В Иафетовой же части обитает русь, чудь и всякие народы: меря, мурома, весь, мордва, заволочьская чудь, пермь, печера, ямь, угра, литва, зимигола, корсь, летгола, ливы. Поляки же и пруссы, и чудь сидят близ моря Варяжского. По этому же морю седят варяги: отсюда к востоку — до предела Симова, сидят по тому же морю и к западу — до земли Английской и Волошской. Потомство Иафета также: варяги, шведы, норвежцы, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы…» Уже это самое первое упоминание в летописи Руси вызывает ощущение некоторой двойственности: если сначала Русь упомянута вместе с финно-угорскими и балтскими племенами Восточной Европы, то уже через два предложения она упоминается вместе с народами, проживающими в Северной, Центральной и Западной Европе. Во втором списке Русь помещается между готами, жителями острова Готланд, и англами, которые до своего переселения на территорию современной Англии в ГУ — V вв. жили на территории нынешней Дании и пограничной с ней области Германии. Память об их пребывании оставила свой след в скандинавском государстве. Саксон Грамматик во вступлении к своему труду называет Дана и Ангеля, детей Хумбля, прародителями данов. А.Г. Кузьмин отмечал, что «“Англией” называет англосаксонский король Альфред (871–901 гг.) пограничную с землями славян часть Ютландии, и это название удерживалось за ней вплоть до XIX в.»{279}. До сих пор сохранилось и название Ангельн (нем. Angeln, лат. Anglia) — местности на северо-востоке федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн на границе между современными ФРГ и Данией.

Необходимо отметить, что две Руси знает и более ранний, по сравнению с ПВЛ, источник. При описании потомства Мешеха и Тираса, двух сыновей все того же библейского Иафета, неизвестный еврейский автор «Книги Иосиппон», написанной в середине X в. в Южной Италии, отмечает: «Мешех — это Саксани. Тирас — это Руси. Саксани и Энглеси живут на великом море, Руси живут на реке Кива, впадающей в море Гурган»{280}. Как видим, и еврейский автор X в., живший ближе ко времени призвания варягов, одну Русь помещает по соседству с саксами и англами, а вторую — на Днепре (название реки здесь дано по имени главного города, стоящего на ней, — Киева), которая у него впадает в Каспий (море Гурган). Предположение Г.М. Бараца о том, что автор ПВЛ заимствовал перечень «потомства Иафета» из данного еврейского текста, крайне маловероятно, и, скорее всего, сходство их объясняется тем, что оба они описывали существовавшие в ту эпоху реалии.

Таким образом, мы видим, что средневековые письменные источники утверждают о существовании двух стран, носящих одинаковое название Русь, на противоположных берегах Варяжского моря. Если с Восточной Русью, то есть Древнерусским государством, все более или менее ясно, то существование еще одной Руси на западе по соседству с англами оказывается неожиданным. Эту Русь данные источники локализуют уже не в Прибалтике, а на севере Германии. Поскольку в отечественной летописи заморская Русь упоминается вместе с варягами, следует рассмотреть, кто же они были. В первую очередь отметим, что двойная локализация Руси в основных своих чертах совпадает с описанием расположения варягов, данной летописцем в приведенном тексте. На западе варяги граничат с той же землей англов, а на востоке «седят… до предела Симова». К нему летописец относит Персию, Индию, Вавилон, Сирию и Финикию, но, судя по всему, в данном контексте он имел в виду не их, а гораздо более близкие к Руси исламские народы, жившие на Волге и около Каспийского моря, которые он также упоминает в связи с этим «жребием»: «… потече Волга на въстокъ. и вътечеть семьюдесать жерелъ в море Хвалисьское. темже и из Руси можеть ити [по Волзе] в Болгары и въ Хвалисы [и] наста въстокъ дойти въ жребии Симовъ. а по Двине въ Вараги. изъ Варагъ до Рима…»{281} — «… течет Волга на восток и впадает семьюдесятью устьями в море Хвалисское. Поэтому из Руси можно плыть по Волге в Болгары и в Хвалисы, и на восток пройти в удел Сима, а по Двине — к варягам, а от варягов до Рима…» Если исходить из текста ПВЛ, то в «жребий Симов» можно попасть по Волге. Логика летописца становится окончательно понятна, когда в статье 1096 г. он увязывает происхождение волжских болгар и хвалис с персонажами из Ветхого Завета, обосновывая тем самым их отнесение к «жребию Симову»: «Снове бо Моавли Хвалнси. а снве Аммонови Болгаре… темже Хвалиси и Болгаре суть с дочерю Лютову. иже зачаста с ца своєго»{282} — «Сыны ведь Моава — хвалисы, а сыны Амо-на — болгары… Поэтому хвалисы и болгары происходят от дочерей Лота, зачавших от отца своего». Интенсивность торговли варягов с волжскими народами была столь велика, что выдающийся хорезмский ученый ал-Бируни (973–1048) писал, что Варяжское море, которое он считал заливом Океана, доходит непосредственно до волжских булгар: «На севере страны славян от него (Океана. — М.С.) отходит большой залив вблизи страны булгар-мусульман, этот залив известен под названием Варяжского моря; варяги — это народ, живущий на его берегу»{283}– Как показал Д.Е. Мишин, Варяжское море было известно мусульманским авторам уже в первые десятилетия X в.{284} Поскольку ПВЛ постоянно называет Балтийское море Варяжским и под этим же названием оно было известно и в исламском мире, данное обстоятельство показывает, кто в интересующую нас эпоху был доминирующей силой на Балтийском море, по берегам которого жили многие другие народы. Другой мусульманский автор XIV в., Димешки, писал о варягах: «Здесь есть большой залив, который называется морем Варенгов.

А Варенги суть непонятно говорящий народ, который не понимает почти ни одного слова (из того, что им говорят). Они славяне славян (т.е. знаменитейшие из славян)». Сохранилось у него и упоминание о пути «из варяг в греки»: «Иные утверждают, что… русское (Черное) море имеет сообщение с морем Варенгов-Славян»{285}. Поскольку в XIV в. тема варягов была для исламского мира неактуальна и к тому времени мусульманские купцы не могли непосредственно общаться с варягами, чтобы отметить непонятность их речи, очевидно, что Димешки передавал сообщение каких-то более ранних исламских авторов, что было обычным делом для географических сочинений арабо-исламского мира.

Хоть отечественный летописец ничего не говорит по поводу племенной принадлежности варягов, что дало возможность норманистам попытаться отождествить их со скандинавами, однако внимательный анализ ПВЛ указывает на их славянскую принадлежность. Рассказывая о событиях после смерти братьев Рюрика, летописец отмечает: «И приae Рюрикъ власть всю динъ. и пришед къ Ильмєрю. и сруби город надъ Волховом, и прозваша и Новъгород. и седе ту кнажа. и раздал мужемъ своимь волости, и городы рубити. вому Полътескъ. вому Ростовъ. другому Белозеро»{286} — «И принял всю власть один Рюрик и пришел к Ильменю, и поставил город над Волховом, и назвал его Новгород, и сел тут княжить, и стал раздавать мужам своим волости и города ставить — тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро». Как видим, все города, основание которых летописец приписывает варягам, носят исключительно славянские, а отнюдь не скандинавские имена. К этому же перечню, как будет показано ниже, следует добавить и Туров, что указывает на наличие у варягов культа тура. Из этого следует, что и основатели этих городов говорили по-славянски. В договорах с Византией первые русские князья клянутся не скандинавскими Одином и Тором, а славянскими Перуном и Волосом. Поскольку религия играла огромную роль в жизни средневековых людей, то уже один этот факт убедительно свидетельствует об их племенной принадлежности. Данные летописи в этом аспекте подтверждает археология. Показательна так называемая «большая постройка» или «большой дом» общественно-культового назначения на Варяжской улице в Ладоге, разрушенная в конце X в. Находка в ней черепов животных, а также ее преднамеренное уничтожение в эпоху принятия христианства говорят о том, что был языческий храм.

Исследовавший ее В.П. Петренко сопоставил ее с западнославянским святилищем в Гросс-Радене. Отмечая, что она не является зеркальным подобием этого храма, что в условиях отсутствия унификации строительства языческих святилищ было невозможно, археолог подчеркнул следующее: «Однако целый ряд поразительных совпадений делает правомочным сопоставление этих комплексов. Святилище в Гросс-Радена отличалось от прочих сооружений деревни своими внушительными размерами. Площадь его достигала… почти 100 м2 (13 x 7,6 м) при высоте внутренних стен около 2 м. Площадь ладожской “большой постройки” — около 120 м2, а высота внутренних стен тоже достигает 2 м. Культовое сооружение из Гросс-Радена имело своеобразные “двойные” стены, причем внешний их ряд носил декоративный характер. Стены ладожской “большой постройки” в плане были двух- или даже трехрядными…»{287} Эти факты не смог проигнорировать и норманист Г.С. Лебедев, признавший, что ладожская «большая постройка» «напоминает по некоторым конструктивным особенностям западно-славянский храм того же времени в Гросс-Раден на р. Варнов (южное побережье Балтики)»{288}. Сходство между собой западнославянского и ладожского языческого храма, построенного на Варяжской улице, наглядно показывает, кем же на самом деле были варяги.

Наконец, автор ПВЛ в Сказании о призвании варягов отметил, что «новгородцы суть люди от рода варяжского, а прежде были словене». Повествуя об этом же событии, новгородские летописцы в данном предложении неизменно опускали тенденциозную оговорку южного летописца «а прежде были словене», оставляя утверждение о том, что жители родного города «суть люди от рода варяжского». Это показывает, что представление об особо тесной связи из всех восточных славян с варягами именно новгородцев представляет собой не вымысел автора сказания, а убеждение, разделяемое и самими жителями Новгорода. Однако многочисленные исследования самых разнообразных сторон жизни средневековых новгородцев показывают их многочисленные связи с западными славянами, а отнюдь не со скандинавами. Следовательно, и это указание летописца говорит о славянском происхождении варягов. Со временем понятие варяг потеряло свою племенную принадлежность и превратилось в обобщенное название заморских европейцев. Первые пояснения, кто же были варяги в момент их призвания, появляются на Руси уже в конце завершения летописной традиции, когда термин забылся уже настолько, что потребовалось специально его объяснять отечественному читателю. Рассказывая о призвании варяжских князей, автор рукописного Хронографа Е.В. Барсова сообщает: «И отъ техъ мъстъ прозвашася русь и словетъ и доныне роусь. Ведомо же боуди яко ноугородцы отъ роду варяжского, варязи бо прежде быша словяне»{289}. Как видим, данный автор особо подчеркнул, что варяги прежде были славяне, чтобы отличать их от варягов, известных на Руси в его время. Совершенно независимо от Хронографа об этом же говорит и украинский Синопсис 1674 г.: «Понеже Варяги надъ моремъ Балтiйскимъ, еже отъ многихъ нарицается Варяжеское, селенiя своя имуще, языка Славенска бяху, и зело мужественны и храбры. И тако по совету Гостомыслову сбыстся. Прiидоша на прошенiе Россовъ Князiе Варязстiи, отъ Немецъ три родные братiя… в землю Русскую…»{290} В данном случае варяжские князья выводятся «отъ Немецъ», как неоднократно говорилось об этом событии в поздних русских летописях. Обусловлено это было тем, что западнославянские земли были захвачены немцами, а местное славянское население подверглось истреблению или онемечиванию. Соответственно с этим менялось указание на местоположение родины варяжских князей в отечественной традиции. Как видим, два автора допетровской Руси совершенно независимо друг от друга утверждают славянскую принадлежность варягов.

Следы представлений о том, что варяги были западными славянами, встречаются и в более древней летописной традиции. Рассказывая о встрече Изяслава Мстиславича с Ростиславом в Смоленске в 1148 г., летописец отмечает, что князья обменялись дарами, причем «Ростиславъ да дары Изяславоу что от верьхнихъ земль. и от Варягъ»{291}. Верхними землями эта же летопись годом ранее называла Смоленск и Новгород. Что же касается варягов в данной статье, то на основании детального анализа международной обстановки в тот период В.В. Фомин убедительно показал, что ими могли быть только южнобалтийские славяне, а не немцы, готландцы, датчане или шведы{292}. В статье, посвященной событиям 1296 г., в Ермолаевском списке Ипатьевской летописи отмечается, что польский король Пшемысл II был убит за смерть своей жены Лукерий, которая «бо бе рода князей Сербскихъ зъ Кашубъ, от Поморiя Варязскаго, отъ Стараго града за Кгданскомъ»{293}. Таким образом, традиция восприятия варягов как славян в поздних памятниках отечественного летописания брала свое начало в более древних летописных текстах.

Свидетельствуют о славянской принадлежности варягов и некоторые иноземные источники. Помимо Руси варяжский корпус существовал еще и в Византии, куда он попал из нашей страны. На основании сопоставления и тщательного анализа всех упоминающих его источников В.Г. Васильевский пришел к следующему выводу: «Мы разобрали значительное количество мест и отрывков у византийских писателей, где… большая часть приведенных нами мест, при взаимном их сопоставлении, указывает на тождество варяжского и русского корпуса… Во всяком случае, несомненно то, что ни в одном из византийских, а равно и южноитальянских упоминаний о варягах не содержится ни малейшего намека на их скандинавское происхождение… Скандинавизм варангов, правда, и доказывался всегда не столько византийскими источниками, сколько исландскими сагами. Но мы знаем ценность этого свидетельства и думаем, что вопрос об авторитете саг можно считать решенным. Далее, мы до сих пор не нашли ни одного места — и несомненно, что нельзя найти такого места, — в котором варяги противопоставлялись бы Руси, состоящей на византийской службе, где Русь и варяги прямо отличались бы между собою; потому что… где у одного писателя стоят русские, там у другого стоят варяги. На наш взгляд, это последнее обстоятельство имеет очень большой вес…»{294} Наконец, ученый приводит фрагмент из сочинения византийского автора Атталиота, где в одном и том же тексте понятия «варяги» и «русские» используются как синонимы. В.Г. Васильевский особо подчеркивает, что для византийских авторов XI в. русские были уже хорошо известным православным народом, говорящим на славянском языке. Вывод этого ученого однозначен: «Но если русские, Русь, Р, тавроскифы в XI в. суть православные славянские люди, то и варанги XI в. были такие же православные славянские люди, другими словами: варяжская дружина в Византии состояла первоначально из русских… если скандинавские норманны входили в состав этого корпуса, то они вступали в готовую уже организацию и составляли здесь незаметное меньшинство…»{295} Начинается этот процесс в конце первой трети XI в. Согласно скандинавской «Саге о людях из Лаксдаля», первым норманном, вступившим в варяжскую дружину, был Болле сын Болле, прибывший в Константинополь в 1023–1027 гг.{296} Затем в составе варангов появляются франки, а после норманнского завоевания Англии в 1066 г. и англосаксы. Таким образом, и в Византии примерно через полвека после появления на берегах Босфора этот корпус утрачивает свой первоначальный состав в результате включения в его состав наемников из различных европейских народов.