Чтение онлайн

Глядя на конечный результат в зеркале трейлера, когда был в окружении девушки с париками, костюмерши и режиссера, он не особенно проникся. «Как меня вообще кто-нибудь узнает, если не прочитает в сраном ,,ТВ-Гиде“», — вот что на самом деле думал Рик. Но теперь он пообвыкся, прогулялся («сапоги-то удобные»), увидел себя в отражении в панорамной витрине в вестерн-стиле, в окружении Дикого Запада, — «а все не так уж плохо». Шляпа ему пришлась по душе с самого начала, но что теперь действительно его покорило, так это коричневая хиппи-куртка. Бахрома на рукавах — очень даже. Он начинает жестикулировать, наблюдая в отражении за эффектом. Довольно круто, как болтающаяся бахрома подчеркивает движения. С этим можно работать. «Вполне себе ничего, Ребекка», — думает Рик. А еще думает: «На меня совсем не похоже. Но, может, Сэм прав: это не так уж плохо. Это похоже на Калеба. Может, не на того Калеба, которого представлял я, когда прочитал сценарий впервые. Тот Калеб был просто похож на меня. В смысле, раз они позвали меня, то, значит, хотят, чтобы он был похож на меня, верно?

Но, может, Сэм и прав. Ну или как минимум когда Джонни Лансер убьет меня, он не убьет Джейка Кэхилла».

Но, глядя, как Калеб в витрине глядит в ответ на Рика, он видит и кое-что еще. Он начинает видеть, что ему втолковывал вчера в своем кабинете Марвин Шварц. Среди прочего он назвал Рика «актером эпохи Эйзенхауэра в Голливуде эпохи Денниса Хоппера».

Глядя на отражение в полном костюме Калеба Декото, он лучше понимает, к чему вел Марвин Шварц, и не воспринимает в штыки. Сейчас в моде патлатые парни. И этот парень в витрине, в куртке с бахромой, — вылитый Майкл Саразин. Без помпадура Рик не просто другой персонаж, но и другой актер. Он так долго ходил с одной и той же прической, что незаметно помпадур стал им. Но теперь? Если приглядеться к отражению без него? Рик больше не смахивает на стареющего актера-ковбоя из пятидесятых. Он больше похож на современного актера, который в теме. Вот этот парень уже не динозавр из времен Эйзенхауэра. Вот этот парень мог бы сниматься и у Сэма Пекинпы.

Наконец оторвавшись от отражения и размышлений о своей карьере, Рик замечает захваченный Калебом салун «Позолоченная лилия», где его персонаж заправляет зверской шайкой скотокрадов. Подойдя к крыльцу салуна, он видит режиссерский стул с именем своего персонажа на спинке. В телесериалах постоянным актерам достается стул с именем актера. Но приглашенным звездам обычно достается стул с именем персонажа, потому что нередко их нанимают всего за несколько дней до съемок.

На втором стуле рядом с его пустым, на деревянном настиле прямо перед распашными дверями салуна, сидит девочка в историческом костюме, которую он видел за разговором с Сэмом, когда только приехал. Он не знает ее настоящего имени и не помнит имени ее персонажа, но играет она восьмилетнюю дочку Мердока Лансера (от очередной матери, только эта не дала деру при первой же возможности. Вместо этого она трагическим образом свернула себе шею, когда ее сбросил рыже-чалый красавец, подаренный Мердоком на их третью годовщину. Тот самый рыже-чалый красавец, которому Мердок Лансер прострелил голову, вернувшись домой с похорон).

Далее по сценарию Калеб похитит девочку за выкуп в десять тысяч долларов.

Похищение ребенка станет эмоциональным переломным моментом сюжета. Отец зовет в город Джонни Лансера, чтобы отбиваться от Калеба и его людей, но сценаристы пилота заготовили сюжетный поворот для этого стандартного развития событий. Во-первых, Джонни ненавидит отца, которого не видел с десяти лет. А во-вторых, вышло так, что Джонни Мадрид и Калеб Декото, о чем на ранчо никто не подозревает, знают и уважают друг друга. Уж по крайней мере Калеб нравится ему куда больше, чем отец, которого он винит в смерти матери. Сын мечтал о мести за мать с тех пор, как восемнадцать лет назад похоронил ее в песке Энсенады.

О той мести, что сейчас вполне успешно осуществляет Калеб Декото. И тут Джонни оказывается в сложном, но богатом с драматической точки зрения положении, когда ему приходится решать не только, на чьей он стороне, но и кто он: Лансер или Мадрид? Похищение ребенка Калебом — эмоциональный катализатор, который в итоге толкает Джонни на сторону ангелов и подписывает его на еженедельный вестерн-телесериал вместе с новообретенной семьей.

Позже сегодня у Рика и этой юной актрисы сцена, в которой он выдвигает требования выкупа Скотту Лансеру, пока девочка сидит у него на коленях с пистолетом у виска.Но самая большая сцена Рика и девочки — завтра. Издали разглядывая маленькую светло-русую актрису, сидящую на собственном раскладном стуле с большой книгой в черной твердой обложке, он дает ей лет двенадцать. Сейчас обед, а она на площадке сама по себе, без опекуна или еды. И не отрывается от книги, когда он подходит к ступенькам в салун. Даже когда он прочищает горло и говорит:

— Привет?

«Да уж, — думает он, — здорово будет с эдакой сучкой работать». Он повторяет приветствие с напором:

— Привет?

Поднимая глаза от книги на коленях, она с явным раздражением здоровается с косматым ковбоем, стоящим перед крыльцом.

— Я тебе не помешаю, если присяду рядом и тоже почитаю? — спрашивает Рик, показывая свой вестерн в мягкой обложке.

Она смотрит с каменным лицом и отвечает в стервозном стиле карликовой Бетт Дэвис.

— Не знаю. Не помешаешь?

«Остроумно, — думает Рик. — Что, эта кнопка ходит с командой авторов, которые пишут ей стервозные подколки в ответ на риторические вопросы?»

— Я постараюсь, — мягко говорит Рик.

Она откладывает большую черную книгу на колени и недолго осматривает его, потом оглядывается на пустой стул, осматривает его, потом снова переводит взгляд на Рика.

— Это же твой стул, да?

— Ага, — говорит Рик.

— Кто я такая, чтобы запрещать тебе сидеть на твоем стуле?

Снимая ковбойскую шляпу и учтиво кланяясь:

— И все-таки, — говорит он, подключая все свое обаяние, — благодарю покорно.

Она не хихикает, не улыбается, просто опускает глаза обратно к своему чтению.

«Да идет она на хуй, блядь мелкая», — думает Рик. И его ковбойские сапоги грохочут по деревянным ступенькам крыльца громче, чем нужно. Он подходит к режиссерскому стулу, забирается на него, тихо крякнув, как и всегда в таких случаях.

Она не обращает внимания.

Затем он достает из кармана черных девайсов расхераченную пачку сигарет, берет одну из этой мятой пропотевшей пачки и сует себе в губы под приклеенным конским волосом. Раскуривает «раковую палочку» серебряной «Зиппо» в стильной (шумной) манере крутого мужика из пятидесятых. Успешно запалив конец сигареты, он захлопывает крышку «Зиппо», чуть ли не рубанув ударом карате наискосок; металл лязгает по металлу с громким «щелк».

Она не обращает внимания.

Он глубоко затягивается, заполняя легкие дымом, как когда был актером помоложе и наблюдал, как закуривает Майкл Паркс, — только в случае похмельного Рика это вызывает приступ кашля, и ему снова приходится сплюнуть мокроту зеленого пополам с красным цвета, что красочно шлепается на деревянный настил.

Вот на это она уже обращает внимание.

На личике маленькой леди мелькает выражение ужаса, словно Рик только что нассал ей в хлопья; она в шоке таращится то на Рика, то на склизкий плевок на земле.

«Ну ладно, это правда уже перебор», — думает Рик и искренне извиняется перед крошечной коллегой. Она пытается проморгаться от сей картины, опуская голову, чтобы снова найти место в большой черной книге, на котором остановилась.

Говоря по правде, заверив, что не помешает ее чтению, Рик вообще-то только этим всю дорогу и занимался. И еще не закончил. Притворяясь, что читает свою книжку, и пытаясь как можно незаметнее выковырять засевшую в носу упрямую козявку, он небрежно спрашивает:

— А ты что, не обедаешь?

— У меня сцена сразу после обеда, — безэмоционально отвечает она.

— Да? — спрашивает Рик. Словно на самом деле говорит: «Ну и?»

Теперь он наконец завладел ее вниманием, так что она закрывает книгу, кладет на колени и оборачивается, чтобы объяснить свой метод.

— Если я обедаю перед сценой, то играю вяло. Я считаю, что работа актера — и я говорю «актера», не «актрисы», потому что слово «актриса» — это несуразица, — так вот, работа актера — избегать всех помех своей игре. Работа актера — стремиться к стопроцентной эффективности. Естественно, успеха добиться невозможно, но здесь главное — старание.