Чтение онлайн

— Она могла бы попытаться.

— Леви, было бы разумно, если бы я волновалась из-за того, что ты не понимаешь состояние трехпалого ленивца? Или горбатого кита? Или любой другой формы жизни, которая отличается от жизни подростка?

Он уставился, но не на меня. Он смотрел на окна и туристов, которые стоят вместе с нами в очереди.

— Мария просто хотела сидеть целый день, — говорит он, — с красивыми, дорогими вещами, окружавшими ее все время. Сидеть и ничего не делать.

Я стону. Столько сил, чтобы попытаться переубедить его.

— Ты ничего не знаешь.

— Кейра, это ты ничего не знаешь.

Я складываю руки на груди. Он достал меня, но я упрямая. Даже упрямее, чем старый мул.

— Без разницы. Давай просто зайдем внутрь и посмотрим на эти красивые и дорогие вещи.

Взгляд Леви мутнеет, но он ничего не говорит.

И, слава богу. Потому что, оказавшись внутри под украшенным фресками потолком, который словно покрывает квадратную милю, я не хочу слышать раздражающий голос Леви, ворчащий о том, что нарисовать все это стоило художнику жизни. Я раскошеливаюсь на аудиогид, и выключаю пессимизм брата. Я настраиваю дрянную мелодию клавесина, а английский джентльмен кормит лакомыми кусками информации.

Каждая комната ведет в следующую, наслаиваясь друг на друга. Тут нет прихожих или коридоров. В прошлом здесь перед каждой дверью стояли солдаты, решающие, кто может пройти в следующую комнату. Людям было позволено войти во дворец, свободно блуждать во внутренних двориках и внешних комнатах. Нужно было быть более приближенным к королевскому двору, чтобы пройти дальше. И это становилось все более выборочным процессом до тех пор, пока только несколько привилегированных персон могли входить в самые маленькие комнаты дворца и иметь больше шансов побыть наедине с королевой или королем.

В спальне королевы я представляю себе Марию-Антуанетту, прогуливающуюся по этим полам. Спящей в этой кровати. Рожающей на кровати на глазах публики – что за кошмар – для того, чтобы никто не смог оспорить факт рождения королевского наследника. Она прожила продолжительную часть жизни, лишенной приватности. И ее небольшой домик в огромных садах был единственным убежищем. Я не могу сейчас слушать Леви, жалующегося на то, насколько глупо было, что взрослая женщина-королева играла в крестьянку в лесах. Краткое изложение Первой Мировой Проблемы – слишком много денег, много привилегий – и ты убегаешь, и время от времени играешь в бедняка.

Я думаю, что понимаю ее. Она пыталась убежать не от денег и привилегий. Это была ее собственная жизнь. Совершенство оказалось иллюзией. Дворец приравнивался к тюрьме. Возможно, она придумала это все в своей голове, когда выходила замуж в пятнадцать лет – ведь она собиралась быть королевой Франции! Все должно было быть навсегда стать блестящим и идеальным! Она даже не могла себе представить постоянную и непрекращающуюся критику, ужасный брак, придуманные обязанности и кровавую смерть.

Ситуации никогда не получаются такими идеальными, какими мы их себе воображаем.

И мой внутренний циник – мой внутренний Леви – начинает становиться сварливым. Все эти огромные портреты, занимающие все стены, фрески на потолках, кабинеты, подсвечники, безделушки, сделанные из золота и драгоценных камней… Все это оказалось фальшивым. Бессмысленным. Потому что, на самом деле, зачем все это? Чтобы удовлетворить тщеславие парочки избранных? Что хорошего делают эти предметы? Они изготовлены из дорогих материалов по высокой цене без всякой существенной цели. Я не могу отыскать ту часть меня, которая без всякой задней мысли просто получала бы удовольствие от этого великолепия. Внезапно я становлюсь корыстным прагматиком. После гляжу на люстру, с которой будто капают кристаллы, что даже не могу увидеть, где находяться свечи. Я задаю себе вопрос, какая от этого всего чертова польза. Да, возможно, у нее была грустная, несвободная жизнь, такая же, как и у некоторых знаменитостей. Но все это сияющее золото и хрусталь здесь только для того, чтобы угодить ей и ожидать почитания от низшего сословия? Это не имеет смысла.

Это место – не храм красоты. Это выставка отчаяния.

Оставшаяся часть дворца прошла в тумане разочарования, исходящего от меня самой. Я так долго мечтала об этом месте, что когда наконец-то оказаласьздесь, то поддаюсь пессимизму Леви. Я смотрю на мраморные столбы и хочу, чтобы они были каменными. Поднимаю глаза на позолоченную лепнину и думаю о том, что это слишком искусно. Я даже не могу печалиться. Я устала.

Задняя часть дворца обращена к огромным паркам. Искусственное озеро простирается на огромное расстояние. Величина и размеры – вот о чем весь этот дворец. Вот о чем здесь все.

Я достаю карту местности и нахожу звезду, которая указывает на поместье Марии-Антуанетты. Я всегда хотела увидеть ее домик, но теперь, непонятно почему, это больше ничего для меня не значит. Неужели часть меня умерла? Вся моя симпатия к ней прошла.

Леви начинает пятиться прямо к выходу подальше от садов. Я смотрю через плечо на искусственное озеро, статуи, подстриженные сады и ощущаю глубоко в груди небольшой трепет, когда нечто настолько прекрасное касается меня. Однажды, это было всем, чего я так хотела…

Я иду обратно к автобусу.

Автобус едет через центр города, полный экзистенциального дерьма. Версаль, бесспорно, был впечатляющим, но пустым. По сути, я встретила знаменитость, а она оказалась дерьмом.

Я думаю о том, чтобы убрать Марию-Антуанетту из списка девушек, которых я хотела бы спасти, если бы у меня была машина времени. Конечно, там есть и мужчины, но все же девушек в нем больше. Женщины пережили все трагедии, хотя не заслуживали ни одной из них. Анна Болейн. Жанна д’Арк. Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Романовы. Анна Франк. Мария-Антуанетта всегда была в этом списке. Ее казнь казалась самой жестокой вещью в мире. Она была красивой и невиновной и, думаю, мученицей, а мир острым лезвием отрубил ей голову. Теперь я думаю, что Леви мог быть прав. Конечно, она была сторонницей красоты и неподдельного веселья, но, в то же время, была малограмотной, обеспеченной и не очень смышленой. Эгоистичная, глупая маленькая девочка.

Я тоже большую часть времени эгоистичная и глупая. Значит ли это, что не заслуживаю спасения, а заслуживаю кровавой экзекуции?

— Если бы ты мог перенестись сквозь время и кого-нибудь спасти, — говорю я Леви, пока мы едем по Парижской автомагистрали. — Кого-то, кто пострадал от участи, которую не заслуживал. Кого бы ты спас?

Леви надолго притих. Он поджал губы и уставился на деревья, мимо которых мы проезжали.

— Гитлера, — говорит он.

Проходит несколько секунд, прежде чем я снова могу говорить.

— Гитлера. Адольфа Гитлера?

— Нет, Джо Гитлера, — саркастично отвечает брат. — Конечно, Адольфа. Он был блестящим. Хороший лидер и стратег, не считая войны на два фронта и русской зимы. И еще он был художником.

— Боже, Леви, он убил миллионы людей!

— Не лично, — противится Леви.

— Технически.

— От рук Сталина умерло не меньше людей.

— То есть, я полагаю, что ты спас бы и его.

— Нет. Он был злом.

Я закатываю глаза. Что здесь, черт возьми, происходит? Неужели брату, на самом деле, нравится Гитлер? Это вообще законно? Может, я должна написать маме? Она раньше беспокоилась, когда Леви влезал в странную чушь. Нацистская чушь определенно подходит под это определение.