Чтение онлайн

Шедший в авангарде воин вольно толкнул ногой крепкую, окованную по контуру железными пластинами дверь, приглашая всех остальных, пригибаясь под притолокой, проследовать за собой внутрь. Там, в крохотной строго обставленной комнатушке, за массивным дубовым столом восседал консьерж в тугом, едва не разрывавшемся на руках шерстяном дублете под легкой кирасой. Его блестящая, с несколькими прослеживавшимися на затылке бледными волосками голова повернулась в нашу сторону, испещренный резцами лик взглянул на вошедшего первым стражника.

– - Чего надобно?
– - низким, прокуренным голосом последовал малоприветливый вопрос.

– - Капитана зови, -- также неласково ответствовал наш переговорщик.
– - Подаренье у нас для него.

– - С какой эт стати? Эт кто такой вообще?

– - Не твое собачье дело. Я сказал, зови капитана.

– - Слышь.
– - Придверник вскочил на ноги, да столь резко, что его стул свалился спинкой на пол.
– - За языком следи, вертухай. Ты мне не начальник, чтобы тут указывать.

– - Если ты сейчас же не исполнишь мою просьбу, -- стражник упер руки в стол, -- то к заходу солнца над тобой начальствовать уже никто не будет. Вылетишь отсюда, как пробка из бутылки, никто и не припомнит, как звали.

Да уж, беседчик мне попался задиристый.

– - Отставить прения.
– - Незаметно для всех из раскрывшейся у дальней стены двери, близ уходившей в подземелье лестницы, вышел мужчина.

На его тяжелом, с вычеканенным опиникусом панцире бегали пробивавшиеся через немногочисленные окна-бойницы лучи восходящего солнца. Гладкие покатые наплечники и длинные наручи зеркально отражали искривленные комнатные силуэты. Высокие стальные сапоги своими заостренными и чуть изогнутыми, точно соколиные клювы, носами смотрели точно в нашу сторону. На фоне этого обмундирования доспехи стражников выглядели жалкими выделками криворуких кузнецов-пропоиц.

Шлема человек не носил, представляя на всеобщее обозрение чернильные усы-шеврон и короткую, с мелкой проплешиной на темечке, кофейного цвета шевелюру.

Альрет Гамрольский! Какая честь...

Завидев в дверях командира, оба собеседника, точно по команде, вытянулись в струнку, захлебнувшись очередными нелицеприятными фразами.

– - Капитан, капитан!
– - сквозь гул пожеланий доброго утра и крепкого здоровья продрался гадкий, скрипучий голосок.

Нахально распихивая скопившихся в проходе воинов, вперед, едва не заваливаясь, просочился купец. Он извлек из штанов свернутый в несколько раз квадратик бумаги, протянул капитану. Тот, не утруждая себя расспросами, принял подношение, ногтем подцепил красную сургучовую печатку (к сожалению, я не успел разобрать, какой герб на ней был изображен), развернул шелестящее послание и забегал глазами по написанному.

Купец ехидно взглянул на меня. Это что же, торговая грамота? Но они без надобности в Виланвеле. Здесь разрешен свободный обмен. Любой, без какой-либо доверенности, может спокойно толкать с прилавка все, что его душа пожелает. В рамках законного, разумеется. К тому же, подобные документы обычно излагают на въезде в город, а не в караулках. Купцы обязаны являться к капитану за заверением торговых лишь если их товар обязан к представлению городским верхам... Немыслимо! Хотите сказать, что эта едва не разваливавшаяся на каждой кочке повозка шла к самому герцогу?! Мне доводилось слышать, что груженные текстилем обозы два раза в год да следуют прямиком в управленческие хоромы. Ведь не в крестьянских лавках или прядильнях изыскивать дворянские лохмотья. Герцог имел своих собственных ткачей, что обязывались шить ему одеяния ровно впору, а сырье, самых разных сортов, летом, когда западные водные пути еще не успевал сковать лед, заказывал прямиком из-за морей, а по зиме -- из столицы. Однако происходили сии закупки на месяц-полтора позже, нежели сейчас, да и посредниками выступали много более благодостаточные перевозчики с много более серьезным сопровождением и несколькими десятками набитых доверху фургонов, отчего на подобные обозы не смели нападать даже самые бесшабашные разбойники, довольствовавшиеся лишь жадным точением зубов.

Получается, зря мы клеветали на беднягу Живольера. Тот, наверняка, даже слыхом не слыхивал об идущей в Виланвель партии и сейчас преспокойно готовился открывать для посетителей двери своей лавки. Следовало тщательней обыскивать купца на предмет такой вот расписки. Но я даже предположить не мог, что эта развалюха заказана герцогом севера! Да и с какой стати поставку решили так сильно форсировать?! Неужели Его благочестивой заднице стало холодно восседать на троне в повязанных с летней получки кальсонах?

Наконец, опустившись глазами до нижних границ письма, Альрет Гамрольский подошел к столу, положил на него грамоту, взял стоявшее в чернильнице перо и что-то быстро черканул в углу. Мягко подул, осушая подпись, свернул, вручил обратно купцу.

– - Я попрошу вас провести.

– - Благодарствую.
– - Купец, приняв документ, льстиво поклонился.

Командующий кивнул нескольким стоявшим на входе бойцам и те, без слов, выступили на улицу, а за ними, обдав меня очередным колким взором, зашагал торговец.

– - Вы что с ним сделали?
– - взглянув на торчавший из моего плеча болт, а затем переведя взгляд на нашего переговорщика, спросил сэр Альрет.

– - Сопротивлялся, капитан, -- выпрямив спину и возведя подбородок на уровень носа командира стражи, быстро ответствовал тот.
– - Вот и пришлось прибегнуть к крайним мерам.

Гамрольский бросил взор на мое посеревшее лицо и, качнув головой, приказал:

– - В застенок. Я сам его допрошу. И кликните лекаря. Не хватало еще, чтобы он кровью истек, языка не развязав.

Покрепче взяв меня под каждое плечо, двое стражников синхронно, как один, поклонились. Единовременно же рявкнули: "Пошел!", дерзко пихнули меня в спину, отчего непоколебимо вставший в плоти болт вновь дал о себе знать, и повели в сторону нырявшей во мрак лестницы.

***

Плотная сосновая дверь каталажки, гадко поскрипывая, отворилась. Внутри оказалось несколько светлее, чем в том сыром коридоре, которым меня вели к камере. В основном потому, что комнатушка была совсем маленькой, пять шагов вдоль и поперек, так что сияния, исходившего от одного-единственного настенного факела вполне хватало, дабы прогнать мрак из большинства углов.

Никаких окон, даже самой захудалой форточки. Посредине, на голой земле, стоит грубый, незашкуренный стол, с подставленными к нему по обеим сторонам стульями. Меня, предварительно сковав холодившими запястья браслетами, усадили на один из них. Процедура эта, стоит отметить, прошла не совсем гладко. Я, и без того немного прихрамывая на прогрызенную собачьими челюстями ногу, нарочно споткнулся, едва не повстречавшись лицом с низкой спинкой, но меня вовремя подхватил конвоир, внушительного вида детина, не позволив получить преждевременные увечья. В своеобразную "благодарность" за такую чуткость, я, быстро и без шума, вытянул из повязанных кожаными лентами к его бедру ножен короткий кинжал, спрятав сталь под ниспадавший чуть ниже запястья рукав. Благо, меня не удосужились раздеть догола, видно исключая с моей стороны саму возможность пронести нечто подобное, хотя поясные сумы содрать не поленились. Наверное, мое дело было слишком срочным, чтобы тратить вмиг ставшее ценнее всех злат мира время на экие условности. А я и не против.

Занятый моей усадкой стражник даже не заметил, как с ноги исчезла тяготившая ее сталь, по окончании лишь несильно пихнув меня ладонью в затылок, мол, поаккуратней, и, скрестив руки на груди, встал по левое от меня плечо. Я стиснул зубы. Спрятанный клинок острием уперся точно между загнутыми, удержавшими его от падения пальцами, начиная потихоньку выжимать из них скудные капельки крови. Как бы я, не выдержав этой рези, раньше времени не выпустил сокрытое оружие на волю -- тогда моя уже разложенная в голове по нотам песенка будет спета, не дойдя даже до припева. А терпеть сверх меры, если допрос вдруг затянется, моя и без того потрепанная плоть явно не сможет. Потому как уже сейчас приходилось буквально сдерживать так и норовившее скривиться от боли лицо и мысленно журить требовавшую сбросить стального кровопийцу ладонь.