Чтение онлайн

Тем не менее, смотревший на меня с нескрываемым призрением, грозно, на манер быка, вздувавший ноздри в глубоком дыхании верзила не замечал моего мелкого неудобства, а лишь молча продолжал, с высоты своих шести с половиной футов, буравить взглядом мой профиль. Однако наедине мы пробыли недолго. Оставленная чуть приоткрытой дверь широко распахнулась, впуская внутрь робкий ветерок, а следом и отворившего створку посетителя. Сжимая в заскорузлых руках пухлый саквояж, в камере возник одетый в дряхленький халатец человек, по-хозяйски поставил свою рабочую суму на стол, раскрыл и принялся, расположившись ко мне спиной, копошиться внутри, шепча под нос что-то неразборчивое. Наконец, после нескольких сопровождавшихся нелицеприятными лязгами перебираемых медицинских приборов секунд, лекарь повернулся. В одной руке у него расположилась округлая, обитая кожей фляга, в другой, между пальцами, я усмотрел тугой комок ниток и ложку для извлечения стрел из ран -- от одного только вида застывших по краям черпала багровых пятен меня уже бросило в дрожь.

Я даже мельком не взглянул на лицо врача. Все мое внимание забрал на себя этот миниатюрный и безвредный, но в то же время пугавший почище любой описанной в бестиариях твари хирургический инструмент.

– - Вам повезло, молодой человек, -- хриплым голосом заговорил лекарь, чуть разрывая ткань моего плаща и рубашки на месте ранения, -- неглубоко вошла. Однако все одно, сейчас вы почувствуете отнюдь не материнские поглаживания.

Он большим пальцем откупорил флягу, смочил сверток нитей, и, едва касаясь, стал прикладывать его по краям открывшегося увечья. Рана от этих прикосновений начинала слабо покалывать и, по ощущениям, пениться. Пока что терпимо.

– - Неровно пришлась, -- вновь стал приговаривать себе под нос целитель.
– - Благо, кость не задета. Изрядно вас покалечить стрелявший явно не желал. Хотя, арбалеты у нашей стражи далеко не первосортные, так что это может быть осечка оружия, нежели давившего на курок перста... А теперь...
– - Он оторвал комок ниток от раны, вложил обратной стороной мне в рот, вынудив стиснуть в челюстях дурно пахнувшую горькую пряжу.
– - Вооружитесь терпением.

Врачеватель поднес бутыль к моему разорванному плечу, аккуратно наклонил, позволяя жидкости тонкой стрункой политься на увечье -- и тут все мое естество вспыхнуло ужасающей жгучей болью, словно внутри, сжигая ткани, кости и органы, запылала целая тысяча костров. Наружу, сквозь зажатый во рту сверток, прорвался глухой нутрянный вопль, сами собой забились в мучительных судорогах ноги. Струившаяся из горлышка вода обжигала похлеще расплавленного в кузнечном тигеле металла. Благо, эти страдания продолжались лишь пару мгновений. Пару мгновений, за которые я успел примерить на себя шкуру варимого в Омутских котлах грешника.

Моя голова, только последняя капля врачебного раствора испарилась с раны, беспомощно запрокинулась, грудь вздымалась в частых вдохах. Оставалось только дивиться, как моя скрывавшая под рукавом кинжал ладонь от такой боли измученно не распахнулась, сплевывая прочь рассекавшую кожу сталь.

Однако все это было лишь началом. Дальше, после нового оценочного взгляда и томного вздоха лекаря, моего плеча коснулось холодное железо вымоченной в протравленном растворе ложки для извлечения стрел, с каждой секундой, медленно и аккуратно, проникавшей все глубже в рану. Я почувствовал, как жесткое черпало, сея на своем пути мимолетные вспышки боли, скользнуло по застрявшему в мышцах наконечнику и сцепилось с ним, поймав кончик в специально сделанное для этого отверстие, потянуло наружу... По сравнению с возникавшими сейчас ощущениями, процесс обеззараживания показался мне легкой пяточной щекоткой. Острейшая сталь болтового оголовья рассекала облепившую снаряд плоть, возвращаясь по проторенной собой же дорожке обратно на волю. И это была невыносимая боль! Прикоснуться к открытой ране -- уже мало приятного. Чего говорить о том, какие рождаются чувства, если поворочать в ней, скажем, идеально заточенным ножом.

Готовые крошиться от натуги зубы сжали вставший между челюстями мягкий комок, сквозь который вновь грянул оглушительный утробный крик. Я сейчас изо всех сил старался не делать лишних движений -- не хватало только, чтобы хирургический инструмент соскочил, и этот малоприятный процесс извлекания стрелы из туловища затянулся еще на несколько мучительных секунд. Лишь сильнее вжался в стул, словно прибившись к нему гвоздями, и продолжал истошно вопить.

Наконец, влекомая врачебным арканом сталь покинула мое тело. От вмиг возникшего облегчения я практически лег на стуле, из напряженных мускулов в едином порыве выбило весь томившийся пар. Голова упала, проглатывая последние нотки крика и отпуская клубок ниток из бессильно разомкнувшихся челюстей.

Я едва держался в сознании. Виски яростно пульсировали, будто что-то пыталось прорвать череп изнутри, в ушах поселился смутный, глухой шум, а глаза готовы были выпрыгнуть из орбит. В плече одновременно чувствовались и несникающая, ноющая боль, и ворвавшийся в ранение холодный, словно лелеявший разорванную плоть воздух. Впрочем, одно я мог сказать точно -- без чуждой иглы в теле существование мне ощущалось гораздо благостнее.

Лекарь, взяв окровавленный болт за древко и прокрутив его перед своим носом, оглядывая грубую сталь наконечника, выдохнул, положил снаряд в возникшую на столе невесть откуда оловянную плошку.

– - Ну, вот и все.
– - Он завернул тарелку в грязную тряпицу, опустил в саквояж, следом упрятав в его недра хирургическую ложку и подобранный с пола комок.

Взял откупоренный бутыль, чуть подмочил уже новую, изъятую из кармана ветошку, аккуратно обработал резец по контуру. Крови, как я вскоре заметил по платку, было немного, а значит рана должна забыться быстро. После лекарь щедро перевязал плечо. Правда, раздевать меня никто не стремился и бинт пришлось накладывать прямо на рубашку, чуть приспустив плащ. Смотрелось это весьма аляповато, но рассчитывать на нечто более ухоженное не приходилось. Главная забота -- обезопасить рану от заразы, причем наскоро, посему каким-то косметическим моментам лекарь, само собой, внимания не уделял.

– - А вы сильны, молодой человек. Даже прижигать не нужно. Эк лихо оно у вас все подзатянулось. Такими темпами плечо меньше чем через седмицу как новенькое сделается, надо лишь ухаживать правильно, делать перевязки, обрабатывать...
– - лекарь хотел было продолжить свои наставления, но вдруг осекся.

Опекавший меня верзила кивнул ему на дверь, неучтиво указывая немедленно удалиться. Хирург, не решившись говорить наперекор, спешно встал, едва заметно кланяясь моей понурой голове, и проговорив: "ну, бывай, милсдарь" схватил саквояж и заторопился прочь.

Я по-прежнему не удосуживался поднять на него глаз, хотя кто знает, что могло со мной произойти, если бы этот человек вовремя не сделал своего дела. Когда же я нашел в себе силы задрать голову, целитель уже скрылся за дверью каталажки, впуская внутрь другого, желавшего мне явно меньшего здравия посетителя.

Послышалось бряцание и клацанье запираемого замка, а после, обойдя меня по правой стороне, гремя латами и связками ключей, напротив присел капитан стражи. Пододвинув стул поближе, наверное, дабы иметь возможность лучше разглядеть мою изнуренную физиономию, он сложил переплетенные пальцами руки на столешницу и начал:

– - Итак. Я не намерен ходить вокруг да около, поэтому выпивки тебе не предлагаю и о личине не расспрашиваю. Скажи мне только, где она?

– - Где кто?
– - с трудом расцепив ссохшиеся губы, начал играть в дурачка я, хотя голос в тяжелой голове и призывал меня не ломать комедию.

Переведя взор на сурово стоявшего у стены стражника, капитан вновь издал один из своих многозначительных кивков. Не церемонясь, детина вознес кулак-гирю и с душой саданул мне по лицу. Я, не ожидая настолько крепкого удара, едва не перевалился со стула набок.

– - Повозка. Куда ты дел повозку?

– - Какую еще повозку?
– - распрямившись, продолжал я, нагло глядя Гамрольскому в глаза.

И снова огромный кулачище повстречался с моей скулой, выбивая из разбитых щеки и губ первые капли алого сока.

– - Слушай, -- прицокнув языком, сказал капитан, -- мы можем заниматься этим весь день до самого захода солнца, а если я буду в хорошем расположении духа, то и после оного. Коли надеешься, что затянув диалог, дашь возможность кому-то подоспеть к тебе на помощь -- очень зря. Эти стены останутся глухи к твоим крикам, так что даже при большом желании скрывающую тебя камеру не вычислят. Впрочем, кому есть дело до жалкого разбойника?