Огонь неугасимый, Паркау Александра Петровна

Огонь неугасимый

Паркау Александра Петровна

Шрифт:

Дружная Пасха

Пасхальный стол, кокетливо накрытый, Колокола до утренней зари… Столовые часы спокойно-деловито Бьют час, бьют два, бьют три… А у стола уютно на диване Сидят втроем родители и сын, И говорят о том, что в жизни, как в романе, Смысл бытия везде, всегда один. Прочь ханжество и шире путь надежде, Пусть в жилах бьется трепетная кровь; Повсюду царствует, и царствовала прежде, И будет царствовать — любовь! Сын о курсисточке мечтает безмятежно, Ее глаза полны загадок и чудес, И на заутрени так ласково и нежно Она ответила: Воистину Воскрес! Отец о той, что вот сейчас шагает, И ждет его в саду, там, у окна, А мать о том, кого никто не знает, И знает лишь она одна.

Маленькая любовь

Не кричите, что пали нравы, Что наш век любит деньги и кровь, Мы все имеем право На маленькую любовь. Мы все должны знать и верить, Что кто-то в условный час Секундами время мерит И думает о нас. Мы все должны чувствовать силу, Кого-то обидев зло, Одною улыбкой милой Разгладить его чело. Чьему-то приходу быть рады, Кого-то лелеять, беречь, Влюбленные, томные взгляды Уметь погасить и зажечь. Не стоит смущаться, право, И хмурить с презреньем бровь, — Мы все имеем право На маленькую любовь.

Проклятый дар

Я не свяжу тебя своей любовью, Мольбами и тоской тебя не отравлю, Я прикоснусь рукою к изголовью И тихо песню пропою. Мне небом послан дар поистине проклятый — Живую душу я в ритм песне отдаю, И у креста любви своей распятой Я не рыдаю, а пою.

Маркиза без кареты

Бал шумный догорел… У двери освещенной Редел народ, бранились кучера… И вместе с ночью чадной и влюбленной Сегодня обращалось во вчера. Предутренних небес легко алела риза И белый пар над городом повис. По тротуару шла усталая маркиза И с нею ненапудренный маркиз. Маркиза в шарфике, маркиза без кареты — Не правда-ли печальный диссонанс? В углах усталых рта утраченные лета Уже вписали жизненный баланс. Ночь быстро таяла, бледнела, уходила, Все ярче утро крепло и цвело. И было смутно жаль всего того, что было И чего не было, но — быть могло.

Одинокая елка

Сумерки, слетев, сложили крылья И зарылись в голубом снегу — Бьют часы охрипшие с усильем, Ровно в семь я елочку зажгу. Обещал придти ты в этот вечер Посидеть под елочкой вдвоем, Точно звезды вспыхивают свечи По одной трепещущим огнем. Золотые вспыхивают нитки, Льется терпкий сладкий аромат, Дней прожитых медленные свитки На мой зов испуганно спешат. Милый, милый!… На высокой ветке Не могу я сладить со свечей… Вот зажгла! И елочка, как в сетке, Завернулась огненной парчей. Ты придешь, возьмешь меня за плечи Руки руки нежно обовьют… Весело потрескивают свечи И часы вторую четверть бьют. Ты теперь стал сдержанней и суше, Не смеешься, долго не сидишь… Господи, помилуй наши души, Господи, обоих нас услышь. Но давно условленный час встречи Стрелкою обогнут часовой… С тихим треском угасают свечи, Нехотя и грустно, по одной. Ночь, слетев, сложила мягко крылья И глядит в оконный переплет… Бьют часы охрипшие с усильем, Все равно, теперь он не придет. На окне слезами блещет иней И свеча, последняя звезда, Язычком рванулась бледно-синим И угасла… Навсегда…

Листья шелестящие

Мне чуждо яркое, шумливое, кричащее, Весенней заросли ликующий покров… Печаль осенних зорь и листья шелестящие, С кокетством, мотыльков на зов судьбы летящие Красивей и нежней махровых цветников. Боюсь я пышного, надменного расцвета Задорной юности, гордящейся собой, Надломы, прозой дней затертого эстета, Лицо красавицы, дыханьем лет задетой, Чертят скрижали дум мучительной резьбой. Докучен мне Расин, кимвалами бряцающий В торжественном дворце французских королей, Андре Шенье в цепях, на плахе погибающий И вызов красоты толпе убийц бросающий Мечте романтиков желанней и милей. Последняя слеза Марии Антуанетты Сияет пламенней Бастилии костров… Где злобные слова и громкие декреты? Бессмертью гибели слагают гимн поэты, Не мишуре побед крушащих топоров. И если нас гнетет и давит настоящее, Мы будем прошлое в душе перебирать, Альбомы старые… Листы их шелестящие О жизнях прожитых трагично говорящее, Жемчужных ангелов поникнувшая рать. Пускай проходят дни суровой вереницей, Не только мертвые хоронят мертвецов… Глядят из старых рам загадочные лица И прячут дневников атласные страницы Признанья и мечты угаснувших отцов, Былины звонные, и камни говорящие, И сказки милые — цветы былых веков… Мне чуждо яркое шумливое, кричащее, — Печаль осенних зорь и листья шелестящие Красивей и нежней махровых цветников.

Blanc et noir

Черный арапчик над спящей графиней В тяжком раздумьи стоит, Ручки графини белее, чем иней, Ножки — сердец восхищенных магнит. Щечки графини — прозрачные льдинки В алом сияньи и розах утра, Локоны — сеть золотой паутинки, Пудра на них; как налет серебра. Зубки графини белее жемчужин, Нежные грудки, как два голубка, Старый король с нею искренне дружен, Дружба его, как базальты крепка, Черный арапчик стоит над графиней, Снятся ей странные, смутные сны, Видит туман расстилается синий, Груды обломков в тумане видны. Снится графине: ватагою шумной С пеньем народ возбужденный идет, Этой толпе опьяневшей, безумной Черный арапчик ее предает. Снятся графине тюремные своды, Много друзей и знакомых в тюрьме, Слышит — во имя любви и свободы Грозный вердикт произносят во тьме. Слышит графиня, что судьи смеются, — Выдал арапчик ее головой, — Хочет она закричать и проснуться, Видит вдали блещет столб огневой. Снится ей площадь, народ исступленный, В небе багряном взвился эшафот… Где-же король, ее верный влюбленный? Злобный арапчик на площади ждет. — Ты меня предал, — графиня рыдает: Я-ль не ласкала, не грела тебя, — С горькой усмешкой он ей отвечает: — Счастье вернул я, тебя загубя. В доме твоем только ласку я видел, Ты мне сестрою и другом была, Но я за то тебя зло ненавидел, Что я так черен, а ты так бела. Носятся сны над графинею спящей, Черный арапчик в раздумьи стоит, Губки графини, как жемчуг блестящий, Ножки — сердец восхищенных магнит. Ручки графини белее, чем иней, Щечки, как льдинки в сияньи зари… Этот арапчик — любимец графини, Эта графиня — М-ме Дюбарри.

Мадонна со звездами

В туманной Бельгии, где дали серебристые, В местечке небольшом, над пеной волн морских Стоял убогий храм, куда влеклись туристы Взглянуть на временем нетронутый триптих. Прелестный образец старинного уменья, Бесценный чудный дар ушедших мастеров, Служащий вызовом столетиям и тленью Изящной свежестью неблекнущих цветов. С ним рядом, диссонанс искусству кватроченто, Мадонна-статуя с фарфоровым лицом В плаще со звездами блестела позументом И льном мишурных кос под стразовым венцом. В игре горящих свеч загадочной и зыбкой Она, шокируя заезжих знатоков, Дарила розовой фабричною улыбкой Нехитрую семью умильных рыбаков. И сторож старичок, гостей встречая в храме, Хвалил им живопись прадедовских икон, А сам с толпою пел тропарь Небесной Даме И видел, как народ идет к ней на поклон. Когда-же ветер выл, лохматились буруны И океан ревел, неистов и жесток, Рыбачки вешали игрушечные шхуны К звездам ее плаща и плакали у ног. Ударила война — Все жители бежали Под неумолчный гул германских батарей, Но сторож не ушел и, тень в стране печали, Остался на посту у замкнутых дверей. Когда-ж, ломая брешь в оживе обгорелом, Снаряд засыпал храм камнями и золой, С молитвой он вошел и вынес под обстрелом Из церкви статую с отломанной рукой. Он шел под градом пуль, под визгами шрапнели, Он шел и нес ее — властительницу грез… Он падал и вставал и к вожделенной цели Мадонну на плечах заботливо донес. И здесь, в кругу друзей, гордясь священной ношей Сказал, торжественно, распрямясь во весь рост: — Смотрите, вот она… Я спас ее от бошей, Мадонну кроткую в плаще из Божьих звезд! Засыпал страшный взрыв старинную икону, Пусть боши стерегут и прячут черепки, Но я не мог уйти, оставив им Мадонну, — Ей в храме столько лет молились рыбаки… Когда-же ветер выл, лохматились буруны И океан ревел, неистов и жесток, Рыбачки вешали игрушечные шхуны К звездам ее плаща и плакали у ног.

Медальон

В кабинете дремлят фолианты В переплете из тисненной кожи… Наших дней поддельны бриллианты, Драгоценности отцов куда дороже… Со страниц глядят, решая спор, Короли и их жеманный двор. Шелестят расшитых роб брокары, Тонких шпаг поблескивает жало, О любви щебечут нежно пары… В те года сердца Нинон пленяла, А умом и грацией вдвойне Славилась маркиза Севинье. Ее письма знает теперь каждый… А маркиз? Кто помнит о маркизе? Авантюр он был сжигаем жаждой, Видел счастье в ласковом капризе, С умною женой не ладил он И любил веселую Нинон. Не одну. Ценя красавиц чары, В честь их всех он осушал бокалы. Шелестели пышных роб брокары, Тонких шпаг поблескивало жало… В поединке доблестно убит, Он давно в семейном склепе спит. Из прадедовского замка из Бретани, — Вся в слезах одолевая мили, Прибыла маркиза на свиданье С мужем — к свежевырытой могиле. Черный гроб, засохшие венки… Ни письма, ни слова, ни строки… И маркиза, вытирая глазки, Шлет сопернице посланье и привет: — Может быть в минуту нежной ласки Вам маркиз оставил свой портрет? Ей в ответ учтивая Нинон Золотой прислала медальон. До сих пор хранит он в черных бантах Тонкий профиль гордого вельможи. В кабинете дремлят фолианты В переплетах из тисненой кожи И встают с поблекнувших страниц Призраки давно забытых лиц.

Императрица Жозефина

Время всех засыпает обломками, За ступенью ломает ступень. Есть в истории имя негромкое, Чуть намечена слабая тень. Всем нельзя в равной мере прославиться, Всем размах не по силам большой, — Не святая она, не красавица, Просто женщина с женской душой. Рядом с яркой фигурой, увенчанной Гордым лавром победной войны, Милый образ кокетливой женщины, Легкомысленной, нежной жены. Дни бегут вереницею длинною, Гаснут тени далеких времен, Но навек обручен с Жозефиною В книге прошлого — Наполеон! За кровавыми, дымными зорями, Переходов, походов, побед, С полководцем великим в истории Хрупкий женский стоит силуэт. В узком платье, с высокою талией… Перепутав границы всех карт, Из долин побежденной Италии К ней спешил молодой Бонапарт. И судьбою и счастьем оставленный, Неминуемый чуя конец, В Мальмезон Император затравленный Приезжал, покидая дворец. Дни бегут вереницею длинною, Гаснут тени далеких времен И навек обручен с Жозефиною В книге прошлого — Наполеон!

Недоконченный портрет

Из картин французской революции.

В те далекие дни, что для нас теперь ближе И понятней других вглубь ушедших времен В одинокой мансарде жил в бурном Париже Молодой и безвестный художник Прюдон. Он глядел из окна на жемчужное небо, На манящие зори туманных высот, А внизу жаждой зрелищ, добычи и хлеба В сетках улиц кипел опьяневший народ. Но художник не слышал зловещих раскатов, Не искал в смутах дня жизнью попранных прав, И в цветах догоравших на небе закатов Видел лик Божества, душу грезе отдав. Он однажды сидел в груде гипса и хлама, Разбирая наброски скопившихся лет. Постучав у дверей, незнакомая дама В мастерскую вошла заказать свой портрет. — Только бюст… Фон неважен… Стена голубая Или старой портьеры поблекший атлас… Но как можно скорей. Я на днях уезжаю… Три сеанса, не больше. Начнемте сейчас. Она ловко уселась, поправила кудри, В детских ямочках щек отблеск солнца играл, Улыбались глаза в темных мушках и пудре, И подкрашенный ротик алел, как коралл. Пододвинув мольберт, приготовил он краски И привычной рукой набросал на холсте Грациозный овал, подведенные глазки, Мягко спущенный локон в атлас декольте. Расчленяя искусную прелесть модели, Он ловил тот фривольный, подчеркнутый тон, Что преподал Версаль в кружевах акварели, В пасторалях принцесс утвердил Трианон. Только вечер, спустив золотые вуали, Охладил и пресек его пылкий экстаз. По камням мостовой каблучки застучали; — До свиданья, до завтра! — В условленный час! Он остался один! Парк гасил изумруды, Старый колокол пел дребезжащий привет, Вдоль темнеющих, стен лиловели этюды, Оживал в полутьме неготовый портрет. Через ровные арки растворенных окон Летний сумрак бросал сноп оранжевых стрел, На холсте шевелился причудливый локон, И подкрашенный ротик жеманно алел. Умирающий двор, мадригалы и кудри, Менуэт двух веков на цветных каблучках… Кто она эта куколка в мушках и пудре, Статуэтка из Севра в Лионских шелках. Кто она? Ci devant? Куртизанка? Маркиза В перепуганном стане гонимых вельмож? Надушенный комочек причуд и каприза, На салонных подмостках взращенный фантош? В беззаботной толпе светских птичек веселья Где звенящие трели она допоет? В злобном море борьбы, в перегаре похмелья Как направит в лазурь эфемерный полет? День настал. Распахнувши оконную раму, Пропустить опасаясь условленный час, Он напрасно прождал незнакомую даму… Без нее новый вечер расцвел и погас. И обьятый тревогой, в тоске ожиданья Он томился ряд долгих, мучительных дней И, как страстный любовник, ждал с дамой свиданья И болел непрестанною мыслью о ней. Он часами сидел в мастерской у портрета И часами глядел на косой потолок. Улыбалось лицо в волнах тающих света И подкрашенный ротик алел, как цветок. Наконец раздраженный, усталый, унылый Он спустился на улицу с тайной мечтой Встретить в праздной толпе образ светлый и милый Легкомысленной дамы, отнявшей покой. И Парижская чернь безудержным стремленьем Приняла его тотчас в свой шумный поток. Вместе с ней он бежал и с тупым неуменьем Уклониться хотел, уклониться не мог. Но куда он спешил и куда он стремился В зыбком море смятенных, кричащих людей Он узнать не старался и вал докатился, Разливаясь с ворчаньем в разгон площадей. Неожиданно выросла тень гильотины, Призрак смерти проплыл в золотистой пыли, — В нагруженных повозках процессией длинной Осужденных на казнь перед ним провезли. Он остался смотреть… Безнадежно, упрямо, Содрогаясь и хмурясь, стоял и бледнел… Вдруг кокетливый облик потерянной дамы Промелькнул над горой обезглавленных тел. Она быстро прошла роковые ступени, В детских ямочках щек отблеск солнца играл, От багровых столбов шли багровые тени И трехгранный топор синей сталью сверкал… Приподнявши головку за светлые кудри, Теплой кровью палач окропил эшафот… И на мертвом лице в темных мушках и пудре Улыбался, алея, подкрашенный рот.

Горькие пути

Стакан, таблетка веронала, Записка с парой бледных строчек: — Я умереть хочу, устала… И все. Нельзя сказать короче, И утро зимнее печально Под песнь унылую метели Скользит лучом в убогой спальне По узкой девичьей постели. А на постели стынет тело… И ротик ружем подрисован… Скажи, ты этого-ль хотела, Заботы дней прервав сурово? Пять-шесть подруг пойдут за гробом, Венок на черно-белой ленте Положит к снежному сугробу Любви случайный друг — студентик, Понуро встанет у березки, Крестясь прижмет три пальца к груди, А на соседнем перекрестке Другую встретит и забудет. Быть, может, мальчик бесприютный, Без Бога, дома и отчизны, В порыве горести минутной, Как ты, как ты уйдешь из жизни. Наш молодняк от доли нищей, В пути теряя рано силы, Уходит в жуткий мрак кладбища, Под свод безвременной могилы.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Огонь неугасимый

Паркау Александра Петровна

Шрифт: