Чтение онлайн

Сперва мы шли очень быстро, но потом, вспомнив поговорку «Тише едешь - дальше будешь», замедлили шаг. К вечеру вконец утомленные, сели отдохнуть.

По сторонам дороги высокой стеной стояла желто-зеленая рожь. В безоблачном небе заливался жаворонок. Справа виднелся густой большой лес. До него было, пожалуй, с полкилометра, но мы отчетливо слышали кукушек и удивительный свист птиц. Валя присела на пенек у обочины дороги, а я повалился на запыленную траву. Мы молчали: каждый думал о своем. Мне вспомнилась Городница, наш лес, полустанок.. Уже год прошел с той поры, как я потерял родителей. Целый год идет война. «А сколько еще она будет продолжаться?
– думал я.- Сколько еще людей погибнет!»

–  Как ты думаешь, Валя,- закончил я свою мысль вслух,- кто первый придумал войну? Самый-самый первый?

–  Не знаю…- вздохнула она.

–  Я тоже не знаю. Во всяком случае, должно быть, не человек. Людям война не нужна.

И опять наступило глухое молчание. Валя, подогнув под себя загорелые ноги, мечтательно смотрела в сторону леса. Я вишневые губы что-то беззвучно шептали. Все ниже и ниже над рожью опускалось июньское солнце. Его прощальный луч заиграл на золотистых Валиных волосах, и на фоне зелени как-то особенно сказочно-таинственно вырисовывалась ее красиво сложенная девичья фигура в белом платьице. Особенно отчетливо выделялся профиль ее лица с небольшим, ровным, прямым носом. Мне было интересно смотреть на нее - поникшую, спокойную, молчаливую. Она не жаловалась на утомление, не хныкала, как это свойственно девчонкам, и самое главное, что мне больше всего нравилось,- не пыталась быть старшей, хотя ей уже исполнилось шестнадцать, а мне шел всего четырнадцатый. Правда, по росту мы почти одинаковые - на всякий случай я легко могу себе «приписать» несколько лет,- но оно лучше, что об этом разговор не заходит. Валя была куда серьезнее, нежели я мог себе представить. Словом, спутницей я был доволен, но, кинув в нее комочком земли, почему-то насмешливо спросил:

–  Что ты там шепчешь? Молишься перед заходом солнца?

–  Молюсь,- живо ответила она и, немного застеснявшись, как-то виновато усмехнулась: - Вот послушай:

Здесь будут гулять

Девушки, парни веселые.

Забудется время тяжелое…

Здесь будут ребята цветы собирать.

И звонкие песни здесь будут звучать.

Закончится только гроза,

У матерей прояснятся глаза.

Наше время придет -

Сгинут фашисты

И солнце взойдет!

Станет небо безоблачным, чистым.

–  Сама придумала?!
– удивленно спросил я. Валя кивнула головой и стыдливо опустила глаза,

–  Только что?! Вот здорово! Молодец! Мне нравится.

–  Смотри!
– вдруг воскликнула Валя и указала пальцем на густое облако пыли.

Вскочив на пенек, я увидел на опушке леса группу всадников, приближающуюся к нам.

–  Немцы!..

–  Они едут прямо на нас!
– тревожно сказала Валя.- Надо бежать! Смотри, сколько их!..

–  Не бежать, а замаскироваться,- тоном командира поправил я,- наблюдать надо.

Мы бросились в рожь и припали к земле.

–  Ты слышишь, Петька, как земля гудит?
– шепотом спросила Валя.

–  Ничего не гудит, это немцы орут.

–  Ой, гудит, Петя, я слышу, как гудит…

Топот копыт все ближе и ближе. Фашисты орали, надрывали глотки песнями. Они двигались широкой колонной, вздымая неимоверную пыль.

–  Как много их!
– шепнула Валя.

–  Молчи…

–  Смотри! Эсэсовцы - череп и кости на эмблемах.

–  Каратели.

Дорога была узкой, и гитлеровцы, чтобы не нарушать строя, ехали по ржи.

За кавалеристами тянулся огромный обоз румынских крытых повозок. Большие бесхвостые лошади топтали наш украинский хлеб и безжалостно перемешивали его с землей.

Валя еще больше помрачнела и, приподнявшись на локте, неожиданно тихо и вдохновенно что-то зашептала.

Валя!.. Какая у нее, оказывается, тонкая и нежная душа! Все ее волнует, на все она должна отозваться!.. А я, дурак, не хотел с ней идти, был против такой спутницы!..

Быстро темнело. Протарахтели последние подводы с немцами, и опять наступила тишина.

Медленно оседала на землю пыль, покрывая придорожные цветы и траву пепельной пудрой. С каждым мгновением воздух становился все чище и чище. Опять дышалось легко и свободно. Радостно как-то стало на сердце.

Я впервые посмотрел Вале в глаза - они были синие-пресиние, словно васильки, словно синий хрусталь. На дворе темнело, темнели и Валины глаза, а на душе почему-то становилось, наоборот, ясно, весело и приятно. Наверное, потому, что исчезли враги, что опять мы в поле одни, что опять поют нам птицы, на опушке не смолкает кукушка. А может, потому, что кое-где начинает выпрямляться измятая фашистами рожь?..

–  Ты почему на меня так смотришь?
– спросила Валя.

–  Как?

–  Как-то не так, как всегда… особенно как-то… прямо в самые глаза.

–  Говоришь такое…-Я отвел от нее взгляд и почувствовал, как огнем вспыхнуло мое лицо.

Дохнул теплый ветерок. Волной колыхнулась рожь. Пахучие колоски склонились надо мной и нежно защекотали меня по горячей щеке.

–  Давай ужинать,- неожиданно предложил я.

–  Давай, пока совсем не стемнело,- согласилась Валя. Мы достали бутерброды, приготовленные Левашовым.

–  Знаешь что, Петя,- сказала Валя,- давай съедим один бутерброд, а один оставим на завтра.

Я не был согласен - очень хотелось есть, однако ответил:

–  Как хочешь. Уже темнело.

–  Где-то гремит война, а тут так тихо и хорошо…- вздохнув, прошептала Валя.

–  Под Сталинградом, на подступах к Москве гремит… Левашов говорит - танк на танк лезет, в лобовую. Знаешь, аж искры летят!..

По ту сторону ржи, где скрылось солнце, неожиданно взлетели в небо три разноцветные ракеты. Стало сразу светло как днем. Мы вскочили на ноги. Ракеты быстро погасли, и вместо них вспыхнуло огромное багровое зарево.

–  Ой, что это, Петя?
– Валя испуганно посмотрела на меня.

«Тихий уголок!» - хотелось ответить, но я сдержался.

Невдалеке, среди ржи, стояла одинокая березка. Я бросился к ней и быстро, словно кошка, взобрался на самую верхушку.

–  Что там, Петя? Что там?
– встревоженно спрашивала Валя.

–  Село горит. Я ведь говорил - каратели поехали.

–  И люди горят?!

–  Не знаю. Не видно. Должно быть…

–  Ой, Петя, мне страшно…- сквозь слезы проговорила Валя.- Слезай скорее, слезай!

Держась руками за верхушку, я хорошенько раскачался, потом свесил ноги и, изгибая березку, начал не спеша спускаться.