Чтение онлайн

— Нет… — едва слышно прошептала Настя, опустив голову. — Прости меня…

Альбина закрыла глаза и резко сбросила туфли. Потом расстегнула и скинула на пол рубашку, как сбрасывают груз — непереносимый, липкий, прилипший к коже. Она опустилась рядом с девочкой на колени, уткнувшись лбом в её плечо.

— Это ты меня прости, — хрипло проговорила она, срываясь. — Прости, что не поняла, что не уберегла… Настя… я так, так страшно испугалась… Я думала… Господи, я уже не знала, жива ли ты…

Настя, не поднимая головы, тихо произнесла:

— Я не хотела больше портить тебе жизнь… Я думала… если уйду… будет легче. От меня одни беды. Все так говорят…

Альбина почувствовала, как что-то внутри сжалось в болезненный узел — такой острый, что на секунду потемнело в глазах. Мир качнулся. Сердце будто провалилось куда-то в пустоту.

— Нет, милая… нет. Это мы, взрослые, умеем создавать беды. Мы, не ты, — прошептала она, прижимая ребёнка к себе, словно заслоняя её от всего мира.

Потом, не произнося ни слова, Альбина аккуратно подняла девочку на руки — бережно, словно боялась потревожить хрупкое равновесие, и понесла в свою спальню. Настя прижалась к ней всем телом, но, когда они пересекли порог, приподняла голову и огляделась по сторонам с недоумением.

— Альбина?.. — голосок был тихий, хрипловатый от усталости, почти сонный, но всё же в нём звучала тревога. Она никак не могла понять: почему они не в её комнате? Зачем тётя несёт её сюда, в чужое — взрослое, строгое — пространство?

Когда Альбина осторожно усадила её на кровать и начала расстёгивать и снимать грязное, скомканное платье, Настя вскинулась, словно в ней проснулся запоздалый страх:

— Тётя… нет… моя же комната… — голос срывался на мольбу. В нём звучала не капризность, а какое-то растерянное чувство вины и недоверия: ей казалось, она снова делает что-то не так.

Альбина мягко, не повышая голоса, перебила:

— У тебя температура, солнышко. Сегодня ты спишь со мной. Я не оставлю тебя одну…

И в этих словах не было ни сантимента, ни пафоса — только твёрдое, безоговорочное решение. Слишком многое уже случилось. Слишком многое теперь требовало близости, постоянного присутствия, касания, дыхания рядом.

Настя съёжилась, когда с неё сняли платье, оставив в одном лишь нижнем белье. Тонкая кожа на руках и ногах мгновенно покрылась мурашками — не столько от холода, сколько от стеснения и чувства обнажённости, не физической даже — внутренней. Альбина, не колеблясь, укутала девочку в своё большое, пахнущее ею одеяло — мягкое, тяжёлое, защищающее.

— Всё хорошо, — тихо сказала она, усаживаясь рядом.

Но Настя снова прошептала, почти в панике:

— Тётя… я не… я же не специально… правда…

Альбина вздохнула, провела рукой по горячему лобику и наклонилась, прижав губы к её виску:

— Я знаю. Я всё знаю, моя хорошая. Тихо… Тише, родная…

Настя замерла, прижавшись ближе, но через пару секунд снова подала голос — дрожащий, тонкий, как стекло на грани трещины:

— А если я… снова… вдруг… описаюсь?

Альбина даже не улыбнулась — просто спокойно, как будто обсуждали завтрак:

— Тогда утром мы вместе пойдём в душ, и постираем бельё. Разве это страшно, кроха?

Девочка устало закрыла глаза, прижимая грязнущую белку.

— Насть, — тихо позвала Альбина. — Давай твою страшилу постираем? Она очень уж грязная….

Девочка с тоской вздохнула.

— Знаю, — Альбина прилегла рядом с ней, как была в лифчике и брюках, — ты любишь ее. Я сейчас поставлю на быструю стирку и сушку и утром она тебя будет снова ждать. После стирки принесу сюда, чтобы до утра досохла… ладно?

Настя молча кивнула. Ручка ослабла, позволяя Альбине осторожно забрать игрушку. В эту секунду между ними снова возникла та самая хрупкая нить доверия — не словесная, не объяснимая, а настоящая.

Альбина осторожно приподнялась с кровати, словно боялась разбудить не только девочку, но и то что только что зародилось между ними. В груди с непривычной силой пульсировало чувство, которому она не могла найти имени — нечто странное, дикое, обжигающее. Оно было похоже и на счастье, и на боль одновременно. На нестерпимое желание лечь обратно, прижать Настю к себе, укутать собой, защитить, не отпуская ни на миг. Это было абсолютно чуждо её прежнему «я» — холодному, рациональному, привыкшему держать дистанцию даже с самой собой. Это чувство шло вразрез с её характером, с логикой, с прошлым. Оно пугало своей силой.

Она уже почти встала, отрывая себя от кровати, когда вдруг за спиной услышала тихое:

— Тётя…

Альбина обернулась и сразу села обратно. Девочка смотрела на неё полусонными глазами, в которых дрожала робкая неуверенность.

— Да, малыш?

— А ты… завтра… будешь ругаться?

Вопрос прозвучал так просто и так больно, что Альбина на мгновение потеряла дар речи. Потом покачала головой и мягко ответила:

— Нет. Не буду. — Она взяла маленькую ладошку в свою и чуть сжала. — Только ты пообещай мне, что больше никогда так не сделаешь. Никогда, слышишь? Не сбежишь.

Настя кивнула, глядя в потолок, а потом еле слышно прошептала:

— Обещаю… Прости меня…

Альбина закусила губу, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Погладила девочку по горячему лбу и спросила почти шёпотом:

— Ты… ты скучаешь по бабушке, солнышко?

Настя слегка пожала плечами, будто сама не была уверена в ответе, и тихо призналась:

— Немного… Бабушка… она добрая. Она… меня… любит. Я думаю.

— Любит, — кивнула Альбина, почувствовав, как внутри всё сжалось. — Конечно, любит.

Она замолчала на секунду, с трудом подбирая слова, не зная, куда приведёт эта тропинка.

— Если хочешь… — сказала она наконец, неуверенно, ломая себя изнутри, — я могу… привезти её. К нам. Чтобы ты её видела, чтобы она была рядом.

— Ты… — карие глаза наполнились слезами, — ты хочешь меня ей отдать?

Альбина замерла. Вопрос был прямым и точным, вопрос, которые еще несколько дней перед ней даже не стоял.

— Насть…. — она не могла подобрать слова. — Я хочу… чтобы ты… была с теми, кого любишь. Понимаешь? Твоя бабушка просила меня помочь вам быть вместе… и я…. я сделаю для этого все, что могу… малыш…