Чтение онлайн

— А если…. — голос Насти был едва слышим, — если я хочу быть с тобой?

Альбина с трудом вдохнула. Слова девочки ударили в самое сердце, как молоток — точно в тонкую трещину.

— Зачем? — она говорила почти беззвучно. — Настя, я ведь не мама. Я… я холодная. Строгая. Я не знаю, как быть с тобой. Я не умею… Я…

Она запнулась, потому что дальше были только разрывы, только страх и невозможность.

— Я тебе мешаю, да? — прошептала девочка, опуская голову. — Я мешаю тебе жить…

— Нет. Нет… — Альбина быстро наклонилась к ней, обхватила лицо ладонями, чувствуя, как горят глаза. — Милая…. Ты ничего не портишь. Ты не мешаешь. Просто… я сама не понимаю, как это вышло. Почему ты… почему ты хочешь быть со мной?..

Настя не ответила сразу. Вместо этого она обняла её за руку, крепко, изо всех сил, и прижалась щекой к её ладони — как к чему-то единственно родному и настоящему.

— Потому что… с тобой хорошо, — выдохнула Настя, и голос её дрожал, как хрупкое стекло, вот-вот готовое треснуть, но при этом звучал с удивительной для ребёнка уверенностью, будто в этом признании заключалась последняя надежда.

— Тепло, — повторила она тише, уткнувшись щекой в ладонь Альбины.

Она замолчала на мгновение, словно собиралась с силами, будто каждое следующее слово давалось ей с боем — не из-за страха, а потому что в ней, маленькой, не было ещё словарного запаса, способного вместить весь тот хаос чувств, что сейчас клокотал внутри. Но она пыталась — изо всех сил.

— Я знаю… знаю, что могу быть плохой… — прошептала она, и в этих словах прозвучало не столько раскаяние, сколько тяжёлое, почти взрослое осознание своей уязвимости. — Но я… я правда постараюсь. Буду тихой… честно. Буду слушаться. Не буду мешать… не буду плакать, даже если будет страшно… я… не буду… ну… писаться, — она замялась, покраснела, но всё же договорила, с трудом преодолевая стыд и страх быть отвергнутой. — Постараюсь. Очень. Только… только не отдавай меня… пожалуйста.

Эти последние слова вылетели уже почти в рыдании, и не потому, что она ожидала немедленного отказа, а потому что вложила в них всё: страх быть ненужной, покинутой, забытым чемоданом на чужом вокзале жизни.

Альбина не могла сразу ответить. Она не могла ни понять, ни объяснить себе, что именно сейчас произошло, — потому что логике происходящее не поддавалось. Но она всей кожей, каждой клеткой тела ощущала, что девочка впервые открылась ей — робко, неловко, как умеет только ребёнок, ещё не испорченный искусственными фразами. Открылась не потому, что доверяет до конца — нет, до этого было ещё далеко, — а потому, что внутри накопилось слишком много страха, одиночества, желания быть рядом с кем-то, кто не прогонит. И Настя не умела, не могла иначе рассказать о своей боли, не знала, как объяснить взрослой женщине, что для неё это не просто дом и кровать, а единственный остров в море непредсказуемого мира.

— Я не умею с детьми… Насть… — призналась Альбина. — Я кричу…

— Кричи… — кивнула девочка.

— Я могу быть жестокой и резкой…

И снова едва заметный кивок, который показал, что Настя и это знает.

Альбина прижалась своим лбом ко лбу племянницы.

— Хочешь чего-нибудь? — прошептала она, отстранившись ровно на сантиметр, заглядывая в распахнутые, блестящие от лихорадки глаза.

Настя медленно покачала головой, не проронив ни слова. Она словно говорила: мне не нужно ничего, только будь рядом.

— Почитать тебе… — Альбина на миг оживилась, но тут же замолчала, споткнувшись на полуслове. В голове прокрутилась мысленная инвентаризация: детских книг в доме не было. Ни одной. Только отчёты, статьи, юридическая макулатура. — Или, может, поставим мультики? Посмотрим вместе. Пока ты не уснёшь?

Вместо ответа Настя просто обняла её за руку и прижалась всем телом, как котёнок, которому наконец позволили быть тёплым, нужным, не лишним. Альбина на миг замерла — и потом не стала больше говорить. Только положила свободную ладонь на узкую детскую спинку, укрытую одеялом. Так они и лежали, укутанная девочка, вместо грязной, валяющейся теперь на полу белки, обнимающая руку Альбины, и женщина, так и не переодевшаяся, не умывшаяся. Медленно садилось солнце, погружая комнату в спасительный, теплый летний полумрак.

Ночью Альбина проснулась от того, что Настя начала стонать и биться, крутилась волчком на смятых, чуть влажных от детского пота простынях. Сначала девочка тихо постанывала — коротко, сдавленно, как от боли или липкого, пугающего дискомфорта. Казалось, всё её тело сжалось в попытке спрятаться, исчезнуть, уйти от чего-то, что только ей было видно в этом внутреннем кошмаре. А затем, внезапно, будто вырвавшись из чьих-то рук, Настя резко села. Её глаза распахнулись, но сознания в них не угадывалось. Она точно спала с открытыми глазами.

Альбина, ошеломлённая, сама ещё не до конца проснувшаяся, машинально села на кровати рядом, протирая лицо ладонями, моргая и с усилием выгоняя остатки сна. Сердце её забилось чаще, почувствовав, что нечто происходит — не просто сон, а что-то большее, глубже, страшнее, спрятанное за гранью слов и объяснений.

— Настя… — мягко позвала она, наклоняясь вперёд и осторожно касаясь тонкого, напряжённого плечика девочки. — Насть, родная…

— Нельзя! — отчётливо, почти резко произнесла та, всё ещё не приходя полностью в себя. Голос её прозвучал неожиданно взрослым, чужим, словно выученным наизусть — чужой интонацией, чужим страхом. — Нет. Нельзя.

Альбина замерла. Сердце громко, гулко ударило где-то в висках, захлебнулось тревогой. Она посмотрела на Настю, пытаясь понять, пробуждена ли та окончательно, и тут девочка повернула к ней лицо. Глаза были раскрыты, зрачки расширены, взгляд — прямой, упорный, но как будто не видящий, сквозной. В нём — не было настоящего, только память о чём-то другом.

— Что нельзя, малышка? — спросила Альбина.

— Выходить нельзя, — прохрипела девочка, сжимая руками одеяло. — Терпи. — Говорила отрывисто, словно командами, как будто за этими словами скрывался чей-то чужой голос, чужое правило, вбитое в сознание. — Терпи. Нельзя.

Альбину осенило. Как вспышка, как электрический разряд — простое, страшное понимание:

— Ты хочешь в туалет?

— Нельзя! — повторила Настя, почти выкрикнула, и её спина мгновенно покрылась мурашками, словно волна ужаса прошла сквозь всё тело. Она втянула голову в плечи и стала дрожать, будто ожидала удара, наказания, чего-то знакомого и неизбежного. — Темно. Нельзя… нельзя…

Альбина тряхнула головой, сбрасывая остатки сна, и её волосы, растрёпанные, упали ей на плечи и спину. Она быстро, но бережно подхватила девочку на руки, стараясь не делать резких движений.

— Можно, котёнок. Слышишь? Можно. Всё хорошо. Пойдём, я с тобой.

Но стоило ей только поднять Настю, как та судорожно рванулась из рук, будто ожогом обожгло, и вцепилась в одеяло. Её маленькое тело задрожало сильнее.

— Нет… — прошептала девочка, голос стал совсем тихим, срывающимся. — Темно… нельзя…

Альбина крепче прижала Настю к себе, прижав её голову к своему плечу, и, не прекращая укачивающих движений, стала медленно гладить по спине, будто пытаясь вытеснить страх лаской, телесным теплом.